В отличие от Ахад-Гаама, Бялик предпочитал прогулки. Вот он шагает по улицам города: шляпа съехала на затылок, словно не в силах вместить обилие мыслей, палка рвется назад и торчит меж ногами, будто хвост. Он любил остановить встреченного на углу знакомца — а углов Тель-Авиву было не занимать — и заводил с ним нескончаемый спор о законах языка и стиля.
ОЧЕРКИ О ТЕЛЬ-АВИВЕ
В ПЕРВЫЕ ДЕСЯТИЛЕТИЯ ГОРОДА
Перевод с иврита Зои Копельман
(продолжение. Начало в № 7/2026)
Тель-Авив, который я любил (2)[1]
Функционеры и литераторы
Яков Вейншал
Тель-Авив как горнило всяческих новых идей узнать можно было без труда. Особенно зайдя в дома, двери которых были открыты для каждого, кто пришел с каким-нибудь приближающим грядущее Избавление предложением, даже если оно не выходило за узкие рамки повседневных потребностей.
К числу «затей», созревших в тех домах, относятся: план переноса центральной железнодорожной ветки из Лода в Тель-Авив, строительство тель-авивского порта, прокладка прямого шоссе Яффо — Хайфа, установка защитных покрытий на импортную продукцию и т. п.
Ангел-спаситель Пинхас Рутенберг
Дом Израиля Розова[2] на бульваре Ротшильда, № 1, служил генштабом, где обсуждались вышеназванные планы. Как часто, когда Еврейское Агентство в Иерусалиме оказывалось неспособным помочь развитию города, в этом доме появлялся как deus ex machina Пинхас Рутенберг, ангел-спаситель Тель-Авива. Высокий, ширококостный, прямо потомок библейских великанов. Неизменно возникало ощущение, что он заполняет собой полкомнаты, причем даже, если в комнате уже собрался народ. Его повадка и низкий хрипловатый голос, выпестованные им еще в годы российского подполья, а еще больше — манера внезапно умолкать, так что никто из присутствующих не мог понять причину этих пауз, делали его присутствие особенно примечательным.
Несмотря на то, что этот дом всегда был полон народу, и все ели и пили вволю благодаря щедрому радушию хозяина, и несмотря на то, что дверь стояла широко открытой для любого желающего войти, удавалось соблюсти полную секретность происходившего. Многие участки земли в разных уголках страны перешли из арабских рук в еврейские после того, как карты этих земель были перепроверены и подверглись обсуждению на втором этаже этого дома, где проживал Бецалель Яффе, директор общества «Геула».
Нередко ситуация оказывалась трудно разрешимой. Например, борьба за план прокладки шоссе Тель-Авив — Хайфа длилась три года. Правительственный инженер, г-н Мюллер, англичанин немецкого происхождения, на полном серьезе утверждал, что эта задача невыполнима, поскольку из-за рельефа местности в Шароне там скапливается вода, и всякая построенная там дорога обязательно в скором времени просядет. В качестве альтернативы он предлагал проложить шоссе через Йеѓудию, а не через Петах-Тикву, полагая что эта богом забытая арабская деревня скорее может претендовать на статус города, чем какая-то Петах-Тиква.
Упрямство Мюллера привело к тому, что в качестве эксперимента был построен километр дороги к северу от Петах-Тиквы — из чистого бетона, и лишь благодаря вмешательству Рутенберга, который обратился в лондонскую контору, занимавшуюся делами еврейских поселений, сопротивление британского инженера было сломлено.
Эта проблема была далеко не единственной среди тех, что возникали в доме № 1 на бульваре Ротшильда, а разрешались на Даунинг стрит, 10[3].
Три великих литератора
Тель-Авивские улицы тоже удостоились присутствия знаменитостей. Ахад-Гаам в зрелые годы любил сиживать на широкой веранде сионистского клуба на бульваре Ротшильда и взирать, не без горечи, на то, что творилось вокруг. Его большая, не пропорциональная телу голова и выражение лица, казалось, свидетельствовали об изумлении: мол, почему все происходит не так, как в теории. Почему происходящее столь далеко от почитаемых им Канта и Германа Когена и почему во всем чувствуется дух Ницше, как его истолковывал писатель Бердичевский? В то время, как весь Тель-Авив бушевал и требовал отмщения, узнав о жутком происшествии на границе квартала Монтефиори, когда арабы убили еврея, известного литератора, и требовал немедленно принять самые действенные меры,[4] для него, сидевшего на широкой веранде, то был типичный случай, когда необходимы сдержанность и полное самообладание.
В отличие от Ахад-Гаама, Бялик предпочитал прогулки. Вот он шагает по улицам города: шляпа съехала на затылок, словно не в силах вместить обилие мыслей, палка рвется назад и торчит меж ногами, будто хвост. Он любил остановить встреченного на углу знакомца — а углов Тель-Авиву было не занимать — и заводил с ним нескончаемый спор о законах языка и стиля. Он не успокоился, пока не возвел, с помощью щедрого благотворителя, «Оѓель Шем»[5], где устроил свой онег шабат. На этих послеобеденных субботних лекциях он был ярчайшим оратором и завораживал публику, которая ощущала себя не в бейт-мидраше, а прямо-таки в Храме.
Он говорил на идеальном ашкеназском иврите. Однажды, бреясь в парикмахерской, он вступил в беседу с проворным брадобреем, который его не понял и озадачил вопросом: «Сколько лет господин живет в Стране Израиля, что все еще не знает иврита?» Но Бялик не обиделся. Все знали, что его великой страстью было — и об этом он упоминал довольно часто — не желание стать поэтом-классиком, а быть книгоиздателем и обладать чутьем преуспевающего купца.
Шаул Черниховский с внешностью донского казака и чисто украинскими настроениями, предпочитал общество, шумные собрания с декламацией стихов, пением и музыкой. Он был опытным хирургом и говорил кратко, прямо-таки телеграфным стилем, словно отсекал предложения острым скальпелем. Случайный разговор в аптеке: «Сука… Идиоты… Ослы… куда ни глянь, ослы… Верблюдица… Полно верблюдов… Болезнь?!» Его горькое раздражение было вызвано причиной, не имеющей отношения к медицине, а тем, что он был великий филолог, основательный знаток классических языков, чей мир — красота и гармония.
Журналисты и суфлеры
Редакторы газет любили по субботам сиживать в «Казино» и «Смадар», кафе, служившими постоянными политическими клубами. Редакторы напоминали врачей, вооруженных градусниками и тонометрами, чтобы измерять температуру и кровяное давление всех присутствующих.
Подобно усердным пчелам, они собирали с цветника разных мнений то, что им по вкусу. Если порой случалась осечка, и в редакции понимали, что некое важное известие напечатано в столь искаженном виде, что утратило смысл, редактор лишь разводил руками и с выражением отчаяния на лице говорил: «Уважаемый, не я в газете главный, главный в газете — наборщик». А на простой вопрос, почему его газета изобилует опечатками, отвечал: «Наш корректор — великий лингвист, он озабочен изобретением новых слов и слишком устал, чтобы обращать внимания на ошибки, которые на его взгляд просто пустяки».
Моше Гликсон, редактор газеты Ѓа-Арец, и Йосеф Ѓапетман, редактор газеты Ѓа-Бокер, предпочитали, однако, здоровую публику. Никто так не побуждал их к написанию литературных рецептов, как собеседники с нормальным давлением и температурой. А тот, кто с горячностью выдвигал какие-то требования и говорил о дальних перспективах, казался им прожектёром, которому никак и ничем невозможно помочь.
Тель-авивский Эмиль Золя
Их полной противоположностью был Бен-Цион Кац[6], Эмиль Золя города Тель-Авива, всегда готовый заявить: «J’accuse», не задумываясь об опасности, грозящей тому, кто проявляет излишнюю искренность. Он не служил читательской публике — он ее наставлял, он не убаюкивал читателя — он его будил. Он всегда переходил от стола к столу, как шахматист в сеансе одновременной игры, и беседу, начатую за одним столом, завершал за другим, тогда как за третьим от него требовали разъяснений.
Даже его противники согласились, причем единогласно, что если когда-нибудь журналисту захотят присудить титул «Общественная совесть», этого титула достоин он один, и никто другой. И в самом деле, когда утвердили премию за журналистику, он стал первым лауреатом Премии Нахума Соколова.
Однако журналистская республика, как бы мирно ни текла ее жизнь, не всегда могла с успехом скрыть бурный нрав тель-авивского общества, большинство членов которого хоть и не были профессиональными журналистами, рождали идеи и выражали их на письме и в устной форме, беря на себя роль суфлера в театре, где играют спектакль в отсутствие авторитетного режиссера.
Одним из таких суфлеров был д-р Биньямини, уроженец Кавказа, человек дагестанского темперамента, который на всем серьезе воспринял сионизм как свое жизненное предназначение. Его ахиллесовой пятой была идея, что со временем, когда произойдет «собирание рассеянных», все расы перемешаются, и в конце концов возникнет «первозданный еврей», копия далекого прошлого. Биология, которая в условиях рассеяния евреев лишилась нормальности, через века вернет еврея к его истоку, к его корню, а все наносное, воспринятое в изгнании, отшелушится и отпадет. Этому вопросу д-р Биньямини отдал много энергии — обдумывал, писал, кричал, сердился. С мыслью о нем он вставал по утрам и с той же мыслью ложился вечером спать. Время покажет, был ли он прав.
Тель-авивский Шерлок Холмс
Если вы сказали: «господин Тидхар», так и просится добавить: «Тель-Авив», но и говоря о Тель-Авиве, просто невозможно не упомянуть Давида Тидхара. Первый еврейский офицер в британской полиции, он был целиком погружен в бесконечную головоломку погони за преступниками с целью обеспечить нашему обществу моральную чистоту. Тидхар был кумиром подростков. Скромные книжечки его детективных историй убедили всякого, что истинное место Шерлока Холмса не в туманном Альбионе, а в залитом солнцем Тель-Авиве. И ни одна школа, ни одна академия не сделала столько для внедрения иврита, сколько сделали книжечки Тидхара.
О степени его известности можно судить по такому, например, факту: не раз случалось, что домработница, бледная и дрожащая от возбуждения, сдавленным голосом звала хозяев скорее подойти к телефону, ибо им звонит не кто иной, как «сам г-н Тидхар»!
Г-н Горшман, состоятельный адвокат, верный защитник интересов домовладельцев, образцовый член партии Ционим клалиим, был отцом идейных волн и валов. Никто и вообразить не мог, что этот степенный господин породил глубокие и отнюдь не оставшиеся теорией идеи, такие как «ханаанство» с его Ваалом и Астартой, захват страны путем вооруженного мятежа, силовой захват политических постов и т.п. Для своего культурного и политического «максимализма» г-н Горшман нашел чутких слушателей среди юношества и устраивал для них тайные семинары. В изданных им книгах он представал человеком умеренных взглядов, но в рукописных сочинениях, выдержанных в духе реалистических утопий, которые он распространял в виде листовок, дал добро многому, что действительно произошло некоторое время спустя, и порой его описания поразительно совпадали с позднейшими реальными событиями. Да, судьба сделала его истинным пророком.
Вальтер Мозес
Однако не было человека, более типичного для нового Тель-Авива, чем д-р Вальтер Мозес, который, если бы у нас раздавали аристократические титулы, назывался бы «лордом Тель-Авива». Эстет и аристократ до мозга костей, он страдал от странной лихорадки: у него была аллергия на всякое проявление голуса[7], и своим чутким обонянием он немедленно реагировал на присутствие сей скверны, даже в микроскопических дозах.
Для него Тель-Авив был городом святости и символом — в гораздо большей степени, нежели Иерусалим, — духовной столицы и новой ивритскости. Он был владельцем сигаретной фабрики «Дубек» и был первым, кто вытеснил с местного рынка все импортные марки сигарет.[8] Но гордился он совсем другим, в частности, тем, что основал движение за использование исключительно продукции Страны Израиля, причем в годы, когда такой продукции практически не существовало. Он делал это ради национального воспитания и ради того, чтобы привить подрастающему поколению изысканный художественный вкус, пусть даже на примере стиля рекламы изделий местной промышленности.
Он был неутомимым защитником природы, а его странным хобби была орнитология. Он был страстным коллекционером и охотником, как и подобает лорду, и мало кто знал, что в его скромной квартире находится настоящий музей птичьих чучел, что там можно увидеть практически всех пернатых Страны Израиля, включая страуса. Это собрание было столь значительным, что ученые-орнитологи из разных стран мира корректировали в соответствии с ним свои цветные каталоги. Однако Верховные комиссары страны, которые, конечно, должны были побывать в его доме и увидеть это тель-авивское чудо, даже не подозревали, что все это предназначено не для них. Сей орнитологический музей был создан ради того, чтобы сблизить новое поколение евреев с природой его родины.
Когда он решил, что его коллекция птиц достигла полноты, он начал коллекционировать стекло. Мозес справедливо считал, что стекло делали в Палестине еще в далекой древности, что Палестина — родина стекла, и поэтому производить тут стекло более, чем естественно. И если Тель-Авив может гордиться уникальным музеем, то это, несомненно, — Музей стекла, который он передал городу, видя в Тель-Авиве рычаг, вытащивший голусных евреев из безделья и скитальческой жизни и опустивший их на торный путь истинной эстетической красоты. Мозес полагал, что превращение Тель-Авива в столицу еврейского хорошего вкуса станет залогом успешного обновления и развития города.
Мозес странствовал по свету — он побывал на всех больших островах архипелага, в Заиорданье, Египте, Греции и Италии и всюду искал археологические артефакты. Он покупал их всюду и везде не торгуясь, участвовал в сомнительных сделках, чтобы в обход закона вывезти эти ценности за границу, и даже рискнул предлагать взятки, зная, чем это грозит. Он умудрился превратить свою уютную квартиру на ул. Бограшова, 2, в пыльный загроможденный склад, где едва находилось место для ночного сна хозяина.
Ивритом он владел слабовато, но будучи в Нью-Йорке и охотясь за сокровищами у себя на родине, обратился к мальчику-лифтеру на иврите. Эта ошибка, как он, смеясь, объяснил нам, проистекла из ощущения, что в Соединенных Штатах он теперь должен говорить на иностранном языке.
Он мечтал, среди прочего, сделать Тель-Авив столицей Средиземноморья. В этом он видел первый этап возрождения древнего народа ивритян, и, если б не его преждевременная смерть, создал бы, причем именно в Тель-Авиве, музей кипрских сокровищ.
Мировоззрение Вальтера Мозеса можно было бы назвать, пользуясь правилами современного иврита, тельавивизмом, или, если выразить это чуть понятнее: необходимость заменить культ народа культом отечества, национализм — верностью отчизне. Родина гораздо более продуктивна, чем национализм, считал он, особенно в контексте богатейшей культуры Средиземноморья, сочетающей римскую стройность мысли, греческую эстетику и пылкую ревность евреев.
Да, если был у Тель-Авива свой мыслитель, трудившийся во благо городу, так это Вальтер Мозес.
«Безработные» и «короли»
Если мы упомянули тут несколько имен выдающихся горожан, то лишь для того, чтобы показать, что Тель-Авив был конвейером дерзких идей и начинаний. Каждый из вышеназванных полагал, что мясо голусной культуры окончательно сгорело, и он просто обязан начать все заново.
Тель-Авив и правда походил на вулкан, извергающий идеи насчет того, как заложить основы совершенно новой, зиждущейся на иврите культуры. И хотя не скажешь, что всё, извергнутое этим вулканом, имело великую ценность, был важен сам процесс, ибо даже то, что на первый взгляд кажется мелочью, служит делу социального прогресса.
Например, некий «учитель по случаю» издал целую библиотеку своих сочинений в книжицах в твердой обложке и с числом страниц, не превышающим 36. <неразборчиво> и хотел быть «первым, кто после двухтысячелетнего перерыва публикует порнографический материал». А другой энтузиаст хранил в платяном шкафу десятки образцов формы местных спортивных и полуспортивных клубов и, когда случался праздник, облачался в одну из них и увешивал себя, подобно генералу, кучей медалей. Он мнил себя при этом председателем, секретарем или казначеем одного из тех клубов. Это казалось естественным в городе, где почти каждый житель прежде, в голусе, занимал какую-то общественную должность, представлял организацию, руководил сионистским кружком и т.п., а тут вдруг все они оказались не у дел, «безработными», ничем не примечательными серенькими гражданами. Вот каждый и хватался за свою «соломинку», чтобы обрести статус и дать выход своей энергии. Не удивительно, что преуспевающий продавец фисташек удостоился здесь титула «Король фисташек». Он был первым в династии «королей», которая сегодня представлена «Королем фалафеля»[9].
Среди подданных этого «короля» легко распознать тельавивца со стажем. Только от такого услышишь: «Когда я работал на разгрузке угля в тель-авивском порту, я изучал санскрит. Кстати говоря, есть занятные лингвистические явления, например, Мефистофель — не что иное, как ивритское мéфиц-тóфель, т.е. «сеющий никчемное», которое вошло в европейские языки. Как считаете?» И слыша, как он говорит о своей работе в прошлом — разгрузка угля и в настоящем — адвокатура, понимаешь, что для него и то, и другое — словно военные звания.
ТЕЛЬ-АВИВ, КОТОРЫЙ Я ЛЮБИЛ (3)[10]
Тогдашние кафе
Тель-авивские кафе заслуживают отдельного рассказа. Скудость средств они пытались завуалировать убийственными названиями места, где находятся. Так, ресторанчик Альтшулера помещался на Плас-де-Камер-Газоз. Площадь, разумеется, от этого наименования ничуть не изменилась, хотя со временем удовлетворилась менее претенциозным названием Маген-Давид. Местоположение кафе «Шелег Леванон» называлось «Нон-Парнаса»[11], по примеру «Мон-Парнаса». Место кафе «Арарат» — чтобы иммигрантам из Германии легче было выговорить название улицы «Элизабет-Иеѓуда Штраус», что в «Кантон иври», — превратилось, в переводе на немецкий, в «Кайн тон иврит». А излюбленное англичанами кафе «Карлтон» под влиянием адреса на пришедшей из-за границы открытке полагало, что находится на «Сент-Герцль стрит».
И всякий тельавивец, которому был противен этот обычай, принятый, кстати, и в наше время, а именно — называть кафе по-иностранному: «Кафе де-Париз», «Пикадилли», «Милано» и т.п., предпочитал сугубо ивритские названия, делая лишь одно исключение — для кафе «Сен-Ремо», да и то потому только, что это название связано с Декларацией Бальфура.
Официанты вежливы и улыбчивы сверх меры, требуемой их профессией. Нередко они проявляют интерес к здоровью тетушки клиента или других его родственников, и никто не дерзает оставить сие любопытство неудовлетворенным.
Шелег Леванон
Каждое кафе, разумеется, имеет свою неповторимую физиономию. В «Шелег Леванон» («Снега Ливана») буседуют на актуальные темы, что нередко приводит к яростным спорам между столами, и если бы хозяину вздумалось навести тишину и порядок, он должен был бы повесить огромный плакат: «Здесь не говорят о политике и грамматике». То были две самые взрывоопасные темы.
Лишь в единственном случае в кафе воцаряется мертвая тишина — когда появляется завсегдатай этого места г-н Хьюго Шай, шестидесятилетний венгерский еврей, у которого в кармане вместо удостоверения личности письмо, написанное ему собственноручно Теодором Герцлем, да, еще в те самые времена, и это его гордость.
Тишина воцаряется, когда г-н Шай начинает одну из своих патетических речей. Не о переписке с королями, президентами и великими людьми, включая Папу Римского, — ведь кто знает, может, она была односторонней, — он говорит. Нет, темой его сокрушительных речей было: «Несчастные! Вы не знаете, что у еврейского народа есть один враг — немцы, и они его уничтожат». Странно, но эти слова были сказаны еще во время Веймарской республики, до того, как стало известно имя Гитлера.
Портрет Хьюго Шая будет неполным, если мы не сообщим, что порой ему приходилось менять местожительство, и «Шелег Леванон», открытый до раннего утра, служил ему в таких случаях постоянным прибежищем. Причина его частых переездов проста: он утверждал, что пока не будут реконструированы все музыкальные инструменты, на которых играли в Храме, Избавление не настанет. Он пока довольствуется большим горном, звуками которого каждое утро встречает рассвет. И обычно место, где он может обитать, не опасаясь потревожить соседей, должно находиться вблизи родильного дома или морга. Тель-Авив не только смирился с ним, но ценил его и его увлечение, а его страшные пророчества приводили в содрогание многих еще долгие годы после его кончины.
Раскаленное солнце Тель-Авива не давало покоя не только Шаю, но и г-ну Биньямину Коэну, по прозвищу Карлебацкий. Уроженец Гродно, он был человеком, которого заворожило солнце, и считал, что культ солнца достоин внимания не евреев, а англичан.
Только представьте: в один прекрасный день на улицах города появляются большие плакаты, требующие Еврейский университет в Иерусалиме признаться в преступлении, в сокрытии от просвещенного общества того факта, что солнце садится, как знают многие, не куда-нибудь, а в воды Средиземного моря. В отличие от слов г-на Шая, этот культ солнца никто из тельавивцев не воспринимал всерьез. Однако британский суд отнесся к нему иначе. Обвинения в адрес университета ловкий адвокат оформил в жалобу за подписью истца и подал на рассмотрение в судебную инстанцию. Правда, по неизвестной причине рассмотрение жалобы было приостановлено уже на начальной стадии.
В атмосфере Тель-Авива, при отсутствии преступности и убийств, это происшествие заполнило лакуну и послужило предметом городских пересудов.
«Красотка»
Вернемся к кафе. В «Арарате» сидят молодые литераторы. Это Ноев ковчег всевозможных новых течений, которые покажут себя в будущем. Здесь, понятно, решается вопрос о «направлении», и не иначе, как в бурной полемике, под постоянное движение ни в чем не повинных стаканов с чаем. И выясняется, что все дороги ведут не в Рим, а в Танах, который тут представляется сенсацией, только что ставшей известной миру, хотя все участники спора в детстве не просто держали Танах в руке, но знали его почти наизусть. И как-то незаметно вы вдруг оказываетесь на заседании Академии прозы и поэзии. Здесь рождаются гениальные неологизмы и невиданные толкования известных слов. Так,слово «Макаби», т.е. Маккавей, производится от ивритского «мацби», т.е. военачальник, предводитель известного восстания в Иудее. [далее следуют еще примеры, требующие сопоставления иврита, арабского и арамейского языков, частью неразборчиво]
Здесь можно видеть также юного поэта-мечтателя. Он целиком погружен в размышления о подлинно ивритской музыке. У него много здоровых и естественных идей о сути этой музыки. Он против слепого подражания ориентальной музыке, которая притупляет чувства, тогда как есть целая сокровищница синагогальных мелодий, которые могут служить канвой для симфоний, опер и концертов и в руках музыкального гения утратят свой голусный характер, но сохранят заключенную в них энергию и праздничную торжественность. Скорее бы только явился этот музыкальный гений, народ ждет его, как провозвестника Мессии пророка Элияѓу.
Но особый наплыв публики в кафе бывает на исходе Субботы. «Киномании» как тотальной болезни в ту пору еще не существовало, хотя этому «священнослужению» отводился лишь один день в неделю — время после окончания шабата. В синема не бывает посторонних, зрители не только отлично знакомы друг с другом, но каждый знает также свое постоянное место. А здесь, в кафе «Венгерское», представители разных партий обмениваются мнениями, да так, что от накала страстей летят искры. [Дальше продолжается разговор о кафе, но прочесть удается лишь отдельные слова.]
Три венгерских «мушкетера»
В одном из кафе встретились как-то три венгерских еврея, невероятно талантливые, и решили создать первый в Палестине театр сатиры и назвать его «Кумкум», иначе говоря, «Чайник»[12].
То было намерение, первое и в высшей степени серьезное, выступить с глубокой критикой, в том числе, и самокритикой, всего, что происходит в Стране, не взирая на лица, даже если стрелы этой критики были направлены в цель, казалось бы, неуязвимую, как власть британского мандата, Еврейское Агентство и прочее в том же духе. Девиз был заимствован из стихотворения Авигдора Ѓа-Меири[13], одного из тех трех «венгров»: «Если сердце твое гложет грусть и тоска, / Приходи, друг сердешный, к нам в Кумкум». Это не был просто куплет, это было мировоззрение, пусть и не всегда осознанное, определенного слоя тель-авивского общества.
«Кумкум», сатирический театр Эрец-Исраэль[14]
Обычая ездить за границу за развлечениями еще не было и в помине. Тельавивцы с презрением взирали на богатых арабов из Яффо, тративших деньги на путешествия, преимущественно в Сирию, где буквально сорили деньгами, из-за чего не раз были вынуждены продавать свои земельные наделы. Искушение съездить в Париж и вкусить там веселой жизни, против которого иные арабы были не в силах устоять, очень помогло тельавивцам приобрести ценные для развития города участки земли у переживавшей упадок, а некогда знатной и очень богатой семьи арабов-христиан Рок и у других.
Фонтан идей, водоворот встреч — таков был первый из трех «венгров», Авигдор Ѓа-Меири, мыслитель, захлебывающийся в им же вызванном потопе поисков: как проложить путь к новой отчизне и дальше, к новому космосу.
Артур Кестлер был вторым. Ему еще не было двадцати, а он хотел быть признанным писателем и знаменитым путешественником. Он пишет истории для детей в надежде, что Национальный фонд, он же — Керен Каемет ле-Исраэль, использует их в своей работе. Но уважаемый фонд отметает сей дар, утверждая, что писатель лишен литературного таланта. В новом театре Кестлер изысканно проявил себя в гротеске.
Третьим был Донат[15] — смелый режиссер с безупречным вкусом. Таковы были три мушкетера литературного кабаре «Кумкум», которому позднее наследовал сатирический театр «Мататэ», т.е. «Метла».
Медленно, но безостановочно, Тель-Авив продвигался к тому, чтобы стать духовным центром Страны. Подавляющее большинство ежедневных газет и журналов появилось именно здесь, что принято объяснять многочисленностью его жителей. Но есть гораздо более глубокая тому причина: Тель-Авив всегда был самым чутким, подвижным и инициативным городом, а бурлящая жизнь переполненных кафе требовала трибуны для изложения присущих ей интеллектуальных и художественных озарений. [Далее неразборчиво]
Не случайно, что в том Тель-Авиве, где Авигдор Ѓа-Меири выпускал журнал «Лев хадаш» («Новое сердце»), который он вскоре заменил новым изданием, называвшимся «Ахар ѓа-тельавиви», или «Вслед за тельавивцем», оказался на скамейке на бульваре Ротшильда Ури Цви Гринберг, живший тогда в летнем пансионе, держа в руках свою газету «Садан» («Наковальня»). Ее название намекало, что ему, Гринбергу, все окружающее видится одной большой кузницей, где куется новая еврейская душа.
И не только газеты и журналы, но и съезды, конгрессы, конференции и собрания избирали себе местом Тель-Авив. Здесь Аль-Дема[16] придумал необычный Праздник цветов, здесь в здании синема «Эден» давали первую оперу на иврите «Травиата», которая тогда выглядела более убого, чем ныне. Здесь был поставлен первый балет. Вообще, во многих культурных начинаниях пальма первенства принадлежит Тель-Авиву. [Далее прочесть нельзя]
ТЕЛЬ-АВИВ, КОТОРЫЙ Я ЛЮБИЛ (3)[17]
ЯЗЫК И ЛЮБОВЬ
Тирца и Ог, царь Башана
Весь Тель-Авив ходил, зажав под мышкой словарь. Нужно было подобрать звучные имена разным сортам сигарет и духов, названия магазинам, гостиницам и т.п. Труднее всего было выбрать имя собаке, которых поначалу всех поголовно звали Куши, т.е. Чернокожий, даже если пес вовсе не был черным.
Собаки же служили не только для забавы, но и для воспитания, чтобы преодолеть присущий евреям страх перед этим животным. На улицах появились грозные овчарки, и вдруг все увидели, что огромный пес по кличке «Пашá» — лучший друг маленьких детей, которые возятся с ним на песочке на морском берегу. «А если на улице он порвал кому-то брюки, его надо чем-нибудь задобрить. Он поступает так лишь по отношению к тому, кто показался ему подозрительным, ведь этот человек почему-то испугался», — объяснял хозяин пса, Вальтер Мозес.
Так была открыта новая глава в деле воспитания любви к ближнему.
Постепенно искусство наименования дало свои плоды. Все рекорды побила кличка пса-боксера «Ог, царь Башана»[18]. Выгравированное на жетоне и подвешенное на цепочке ошейника имя помогало полиции Тель-Авива и окрестностей возвращать пса его законному владельцу, адвокату Ицхаку Биньямини, который был чрезвычайно горд тем, что выбрал своему любимцу имя из Танаха.
Неожиданно в Тель-Авиве появился настоящий сенбернар, прибывший с высоких альпийских склонов, и местный климат привел его в вечно удрученное состояние. Его, но отнюдь не его хозяина, каковым был почтенный г-н Розенгартен, немецкий еврей: он освоился здесь очень быстро и только никак не мог решить, чем бы ему заняться — то ли создать образцовый зоопарк по примеру гамбургского, то ли построить первое в Палестине рыболовное судно, разумеется, тоже образцовое, лучшее во всем Средиземноморье. Пес не удостоился видеть, насколько его хозяин преуспел в судостроении, зато это видели многочисленные юнги, которые со временем стали опытными мореходами, а некоторые — первыми капитанами на судах израильского торгового флота.
Подводя итог рассказу об оригинальных именах, следует отметить, что их носили не только собаки. В окрестностях Тель-Авива люди были озабочены поиском клички для коров, и в результате недюжинных усилий одна из них была поименована Тирцей[19]. А в школе верховой езды был жеребец, скромно прозванный Голиафом.
Машиах из очереди
Новациями забавлялись не только представители тель-авивской элиты. Этот «спорт» был не чужд всем социальным слоям населения города, вплоть до низов.
У нонконформистов, без сомнения, всегда можно научиться чему-нибудь возвышенному. Почувствовать себя Машиахом, иначе Мессией, — широко распространенный комплекс среди людей разных национальностей, у евреев же в особенности. Подобных «Мессий» обоего пола нередко можно видеть, когда они, взобравшись на стул, обращаются к народу с проникновенными проповедями или пристают к прохожим, взывая к их морали. Но только в Тель-Авиве водитель автобуса, завидев, как кто-то пытается протиснуться сквозь толпу, чтобы поскорее влезть в автобус, может сказать с полнейшим равнодушием: «Машиах, встань, пожалуйста, в очередь». И тот же водитель, не меняя тона, может сказать женщине, которая, толкая перед собой коляску с младенцем, неосторожно переходит улицу перед едущей машиной: «А лайсенс[20] быть мамой у тебя есть?» Так, ненароком, он участвует в создании нового фольклора.
Нищие-попрошайки в Тель-Авиве тоже отличались от попрошаек в остальных городах мира, особенно на Востоке, где это занятие считается весьма почетным.
Можно вспомнить старика в черном, стоявшего посреди тротуара в каталептическом состоянии, — прямо живая статуя, достойная быть выставленной в любом музее. Им восхищались даже театральные актеры, которым не удавалось достичь такого совершенного владения телом и выражением лица, когда они играли пьесы «Голем»[21] или «Дибук». Или другой нищий в полувоенной форме, с медалями во всю ширину груди, вечно сердитый, клянущий «еврейские порядки». Этот ни за что не хотел брать подаяние у евреев, но, если вы давали ему «на чай», он был готов забыть о своем антисемитизме.
(окончание следует)
Примечания
[1] Askanim ve-sofrim // Ha-Boker, 23.12.1960, с. 5 (иврит).
[2] Израиль Розов (1869–1947), предприниматель, сионистский деятель. Разбогател, представляя интересы крупнейшей британской нефтяной компании «Шелл» в России, а его семье принадлежало несколько скважин под Баку. В Палестине был автором ряда экономических проектов.
[3] Адрес резиденции и исполнительного офиса премьер-министра Великобритании, а также ряда правительственных учреждений.
[4] Видимо, имеется в виду убийство ивритского писателя, критика, переводчика и редактора литературных журналов Йосефа Хаима Бреннера (1881–1921).
[5] Шатер Шема (Сима), иначе говоря — Дворец еврейской культуры.
[6] Ветеран еврейской журналистики, в России выпускал на иврите первую ежедневную газету Ѓа-Йом.
[7] Голус — ашкеназское произношение слова галут, т.е. жизнь евреев в изгнании, вне Страны Израиля.
[8] В интернете есть указания на судебные тяжбы между Вальтером Мозесом и др. табаководами и производителями курительных изделий и о том, что В. Мозес стал главным управляющим всеми табачными предприятиями в Стране.
[9] Так называется израильская сеть киосков, где продают фалафель и в 2021 г.
[10] Batei ha-kafe deaz // Ha-Boker, 30.12.1960, с. 5 (иврит).
[11] Парнаса (иврит) — доход для пропитания.
[12] Речь идет о первом литературном кабаре на иврите, созданном по образцу «малой сцены» в Европе конца XIX — начала ХХ вв. Первый спектакль «Кумкум»ʼа прошел 1 Мая 1927 г. Театр закрылся в 1928 г., когда Ѓамеири хотел поставить на Пурим скетч о Гистадруте, который действует по приказу СССР, но актеры отказались играть. Через год его открылся театр сатиры «Мататэ» («Метла»).
[13] Авигдор Ѓамеири (Фойерштейн; 1890–1970), поэт, писатель, переводчик, во время Первой мировой войны был офицером австро-венгерской армии, в 1916 г. попал в русский плен и был сослан в Сибирь, откуда освобожден в феврале 1917 г. Через Киев и Одессу в 1921 г. прибыл в Палестину вместе с группой ивритских литераторов, получивших особое разрешение в Кремле. В конце жизни стал хабадником, переписывался с Ребе.
[14] Сайт израильского театра: https://arts.tau.ac.il/theater/arc/Hakumkum
[15] Элиэзер Донат (1902 — 1969), архитектор, художник, актер.
[16] Авраам Аль-Дема (Айзенштейн; 1884, Бердичев — 1963, Тель-Авив), сионист-социалист, первый учитель рисования в гимназии «Герцлия», один из организаторов еврейской самообороны в Тель-Авиве. Учился в Академии художеств в Одессе, а позднее — в Швейцарии. В 1906 г. приплыл из Одессы в Яффо. Был другом Бера Борохова (1881–1917). Псевдоним Аль-Дема означает «не плачь».
[17] Lashon ve-ahava // Ha-Boker, 6.01.1961, с. 5 (иврит).
[18] Царь, воевавший против евреев (см., напр., Числа, 21:33-35), был толст и высок.
[19] Тирца, одна из четырех дочерей Цлофхада, добившихся права наследования земли по женской линии в отсутствие сыновей (см. Числа, гл. 27).
[20] Лицензия (англ.).
[21] Драматическая поэма идишского поэта и драматурга Г. Лейвика (1888–1962), опубликованная в 1921 г. и впервые поставленная в Москве в 1925 г. театром «Габима» (в переводе на иврит).
