Когда Бройтман пишет людей, ему вполне хватает минималистского подхода, который ощущается в натюрмортах или пейзажах. Эпоха высококачественных портретов в духе мастеров Ренессанса или классицизма, как известно, кончилась в начале ХХ века, когда на смену им пришли модернистские приемы, в которых примитивизм рисунка комбинировался со смелостью в цветах.
МЕТАФИЗИКА ОДИНОЧЕСТВА ИЗРАИЛЯ БРОЙТМАНА
Что таким странным образом притягивает к его полотнам? Вот стоит стул, который номер 5 (1). Пространство, в котором он находится, неизвестной природы. В комнате такого быть не может; никто так комнаты не красит. В природе — тем более. А где тогда?
Задние ножки стула опираются на границу между горизонталью и вертикалью; выше проходит светлая полоса, разделяющая эти два направления.
Обе плоскости раскрашены неоднородно; граница между ними не ровна; во всем ощущается какая-то скрытая динамика и неустойчивость. Если убрать стул — работа будет сильно напоминать какое-то типичное полотно Марка Ротко, наподобие приведенного на рис. 2. Но тогда эффект сложного пространства пропадет, останется геометрическое противопоставление раскрашенных плоскостей (недаром у Ротко количество световых пятен часто не два, а куда больше). Но только фактура пространства у Бройтмана сложнее, более напряженная. Человеческая компонента у Ротко также отсутствует; остается, воистину, абстракция, как и было задумано (уж экспрессивная или нет — кому как).
А если, наоборот, убрать все прочее, то останется стул, как он был отдельно впервые, кажется, написан Ван-Гогом. Тот самый знаменитый в истории искусства стул (его ближайший конкурент, стул «отца концептуализма» Джозефа Кошута, появился на восемьдесят лет позже и уже стулом, собственно, не являлся) — вполне себе обыденный, что подчеркивается множеством деталей, особенно трубкой с табаком на сиденье. Это была «робкое», «начинающее» остранение — предмет воспринимается непривычно, неким образом выделен из обихода, но еще цепляется за него всеми своими мелкими щупальцами, не впал в полную изоляцию и не приобрел самостоятельного звучания. Но первый шаг был сделан. В дальнейшем у некоторых художников этот прием получил сильное развитие. Вот, скажем, Юрий Купер, который прославился такого рода заурядными предметами, оторванными от контекста (3), или Одд Нердрум (The white brick, 1987).
Однако сравните композицию на рисунках 1 и 3. Для Купера (как и Нердрума) важен сам предмет, вытащенный на поверхность: он крупен, он детально прописан, однородное пространство подчеркивает его значимость. Он «отстранен», да, но отделен не только от привычного окружения, но и от человека. К нему нельзя испытывать какие-то чувства. Это особенно заметно на примере Купера: обычно он изображает в таком вот вырванном из контекста виде небольшие предметы (типа кисточек, цветков, банок и пр.), но на рис. 3 изображен стул, предмет вроде бы крупный. И, тем не менее, манера осталась той же — просто предмет занял больше места на как бы фиксированном по размеру холсте. То есть дело именно в предмете, а не в его отношении к пространству.
У Бройтмана же стул одинок; он мал по сравнению со всем остальным, он теряется; он «печален», его жалко. То же самое на рис. 4, при другой гамме цветов. Стул как эманация человеческого одиночества, затерянности в большом зале с высоким потолком. Еще сильнее это чувство возникает, когда к стулу добавляется невинный посторонний предмет — дамская шляпка, например (5). Здесь еще добавляется высокая гармоничность теплых цветов, трогательность этого странного красного предмета, заставляющего думать о его хозяйке в тех же терминах одиночества и печали.
Вот эта тонкая игра, умение нащупать какую-то невидимую границу между изображенным объектом и его окружением таким образом, чтобы создалось осязаемое ощущение неожиданной связи между ними и родилась эмоция — как правило, эмоция печальной беззащитности — и есть, видимо главное в искусстве Израиля Бройтмана. Взгляните на странные натюрморты 6-8, и станет понятно, о чем я говорю. При этом работа 8 отличается по своему замыслу от других, она более традиционна, но не менее хороша и не менее трогательна.
Неустойчивые и не вполне уверенные в себе бутылки (9) продолжают эту линию погружения предметов в человеческие переживания. Первым, наверно, начал осмысливать бутылку как интересный для искусства (то есть подлежащий искажению) объект Леон Спиллаерт (Leon Spillaert) когда немного изменил баланс и угол окна при общей реалистичности своих флаконов (10). А потом Джорджио Моранди довел бутылочную линию до какого-то райского изобилия, изготовив сотни натюрмортов с разной степенью искажения. Что-то есть в бутылках притягательное — то ли их несколько эротические силуэты, то ли связь с выпивкой, то ли общая элегантность. Бройтман придумывает свои бутылки — они не равны друг другу и имеют слишком узкое горлышко по сравнению с массивным корпусом. Они странны и не очень практичны. Их тоже можно пожалеть, хотя и не так, как бедные стулья.
Удивительным образом, даже когда художник обращается к предметам совсем другого толка, к зданиям, сохраняется (не всегда) эта мистическая погруженность в иное пространство. Яркий пример тому — «Деревянная синагога» (11), явно довоенного времени, желтое небо вокруг которой, наподобие абстрактной колористики в 5 и 7, напоминает о вседовлеющей значимости «окружающей среды». Инстинктивно, хоть и задним числом, ощущаешь в этом небе сполохи грядущего…
![Деревянная синагога #2, circa 1995 Деревянная синагога #2, circa 1995](http://z.berkovich-zametki.com/wp-content/uploads/2024/07/11-1024x775.png)
11. Деревянная синагога #2, circa 1995
Когда Бройтман пишет людей, ему вполне хватает минималистского подхода, который ощущается в натюрмортах или пейзажах. Эпоха высококачественных портретов в духе мастеров Ренессанса или классицизма, как известно, кончилась в начале 20-го века, когда на смену им пришли модернистские приемы, в которых примитивизм рисунка комбинировался со смелостью в цветах. Странные сочетания цветов, света, плоскостной структуры и примитивизма на работе Матисса (12) дают некоторое представление о начале тенденции, которая вскоре затопит мировое искусство. Уже в этой ранней вещи конечная «цель» художника затерялась; наложение плоскостей и прописанные как тряпки руки, искаженное лица не формируют представление об «итальянской женщине» (мне, во всяком случае, подобные не попадались). Как и всегда, следование формальным приемам само по себе не дает ничего хорошего, если за этим не стоит нечто большее (я писал об этом подробнее тут). Грандиозная панорама уродства, особенно женского, в работах Пикассо за его долгую жизнь разоблачает фокус со всей убедительностью. Бройтман же, подбирая некоторые приемы из того же арсенала, всегда ставит и решает какие-то задачи.
Вот «Еврейские мальчики» (13). Работа выполнена в чрезвычайно упрощенной манере, напоминающей приемы фовистов или экспрессионистов типа Кирхнера. Однако посыл безупречен. Не только их лица носят ясно выраженные национальные черты, но сама скупость средств, напряженность взглядов, лаконичность обстановки сразу говорит о той полной погруженности юных учеников в содержание толстых томов перед ними, который так меня поразил как-то в Цфате, где я видел в ешиве точно таких ребят с точно такими взглядами, в которых сочетается и отрешенность от мира сего, и открытость к любому человеку, если требуется. Меня, совершенно заурядного туриста, они немедленно позвали чего-то съесть и отдохнуть в комнате, что я с удовольствием и сделал. Чтобы передать таких людей — не требуется детальный реализм или тем более пышный академизм. Совершенно достаточно несколько мазков — но положенных очень уверенной рукой.
Три человека сидят за столом (14). Чрезвычайная скупость изобразительных средств, упрощенность контуров, диспропорциональность отдельных элементов (у персонажа справа одна кисть руки больше другой, наверно, в два раза) сопрягаются с помещением людей в какое-то несуществующее пространство, где нет ни пола, ни стен, точно такое, в которое ранее помещались предметы (1, 5-7). Общая композиция, с совершенно пустым столом, отсутствующими взглядами людей, их несвязанность друг с другом создают впечатление полной разорванности — непонятно, что вообще заставило их сесть вместе. Подобную тему изолированности и несвязаности людей очень активно развивал замечательный американский художник Джордж Тукер (George Tooker), но там это было сделано совсем другими приемами, технически более продвинутыми. Здесь же и в других работах художник решает как бы некую специальную задачу, сродни математической: найти такой минимальный набор средств, которых достаточен для создания требуемого впечатления (в данном случае — изолированности людей в современном мире).
![](http://z.berkovich-zametki.com/wp-content/uploads/2024/08/14.png)
Та же изолированность, та же печаль видны даже в портретах родителей со своими детьми, будь то отец с сыном (15) или мать с дочерью (16). Никто не улыбается, стоят и сидят очень серьезно, как вообще на фотографиях тех лет. Девочка выглядит совсем взрослой. Такая жизнь. Эти работы принадлежат серии «Видения прошлого«. Улыбаться там, видимо, нечему, особенно человеку, родившемуся в 1939 году. Минималистская манера письма как нельзя лучше соответствует сосредоточенности людей на главном: как бы выжить, хотя сами они того еще не понимают. Художник жалеет для них краски и пышный антураж академического портрета — история пожалела для них шанс остаться в живых. Художника можно простить, а историю…
Наиболее проникновенны у Бройтмана образы женщин. Если печальная незнакомка с отсутствующим взглядом на рис. 17 вызывает живые ассоциации с любительницами абсента у Дега и особенно у Пикассо (хотя в рюмке находится точно не абсент), то курящая женщина (18) — это нечто более сложное и независимое.
Ее фигура не контрастирует с окружением, как в 17, а сливается с ним, что делает образ целостным. И эта целостность тревожна. Женщина изображена в момент глубокой задумчивости и напряжения — и «поймана» снова таки простейшими изобразительными средствами (сравните со знаменитыми работами, где какие-то эмоции выражаются чрезвычайно тонким письмом с мельчайшими деталями, хотя бы раненого солдата Гюстава Курбэ или Ивана Грозного Ильи Репина). Здесь все сделано чрезвычайно экономно, но не менее убедительно. При этом художник, по внешности использующий примерно те же приемы, что экспрессионисты тех далеких лет, совершено лишен их пафоса и той самой повышенной экспрессивности. Нельзя сравнить это с «Криком» Мунка или страдающими лицами Шиле или Кокошки, или даже с акцентированными фигурами Кирхнера или Мюллера — все выражено очень тонкими пропорциями (или, точнее, диспропорциями). Ее правый палец вытянут — как бы подчеркивает идею сложной калькуляции, идущей в голове. Ее большие еврейские глаза мало того, что печальны по определению, так еще и очень сосредоточены на чем-то внутреннем. Ее слишком маленькие ноги и слишком крупная голова подчеркивают хрупкость и уязвимость всего этого женского существа. Это очень трудно написать; это настоящее искусство.
«Обнаженная со шляпой» (19) — наверно, наиболее необычная работа из многочисленных женских портретов. Образ раздваивается и не хочет склеиваться. Обнаженных писали тысячи раз с самыми разными целями, но здесь цель не вполне ясна. Обнажение предполагает некую эротику, но странный устремленный на зрителя взгляд красивой (наконец-то!) женщины выражает скорее отталкивание и недоверие, чем какое-то приглашение к сопереживанию. Красная шляпочка перекочевала сюда непосредственно из меланхолического таинственного кресла на рис. 5, открыв тем самым тайну своей владелицы и привнеся тот самый дух потерянности и одиночества, который там присутствовал. И вообще — зачем она обнажилась? Чтобы тут же прикрыться? Или напомнить своими худыми чертами (но с неожиданно развитой грудью) об Иде Рубинштейн Серова? Но та была существом куда более цельным и прозрачным; она играла и показывала себя. Или сказать, что даже в самой интимной ситуации внутренние тормоза и одиночество не дают человеку быть расслабленным и натуральным? Загадка.
У меня не было цели рассмотреть многолетнее творчество Израиля Бройтмана в его полноте и тем более в динамике. Далеко не все в нем мне близко, что, собственно, применимо к любому художнику. Большое количество его работ представлено на сайте https://www.israelbroytman.com/; каждый может составить собственное мнение. Скорее, целью этих заметок была попытка рассказать об очень своеобразном художнике на примере небольшого количества работ, который, похоже, никогда не изменял принципам и добился своего.
Его мир человечен, он задевает некоторые глубокие, даже подсознательные чувства, он напоминает о той суровой и печальной стороне жизни, которая всегда есть, но о которой мы очень часто за суетой забываем. В конечном счете, мы рождаемся в одиночестве, и умираем в одиночестве. Художник говорит об этом на своем отточенном языке. Язык впитал в себя множество влияний и манер, приемов и техник, еврейскую идентичность и жизненный опыт, но развился в конечном счете в нечто очень своеобразное. Искусство Бройтмана — яркий пример того, что только следование внутреннему побуждению, а не модным стилям способно вызывать искру в другой душе. Он говорит об очень простых вещах, о голом человеке на ветру беспощадного времени — а для простых вещей и требуется простой язык. Израиль Бройтман его нашел.
Борис — большое спасибо за ссылку на прекрасный пост Марины Бройде (там еще есть ее посты про Бройтмана). А эту конкретную работу я вообще не знал — исключительно сильная.
Медитация с картиной «Красный натюрморт с клубникой» Израиля Бройтмана
Опубликовано вс, 21/07/2024 — 11:41 пользователем Марина Бройде
https://artpark.gallery/ru/blog/2355
Большое спасибо всем тем, кому понравилось творчество художника — в привлечении внимания к столь редкому в наше время искреннему творчеству и был смысл статьи.
Игорь, спасибо за прекрасную статью. Она открыла для меня большого и оригинального мастера; его полотна действительно как-то притягивают, завораживают. Очень хорошее сопоставление творчества Бройтмана с известными художниками близких направлений.
Спасибо, первый раз увидел. Цвет музыкально живой, вспомнл Фалька.
Прекрасный художник!
Прекрасная статья!
Прекрасный художник! Прекрасная статья!
Спасибо за интересную статью о художнике, о котором я не знала. Работы Бройтмана очень эмоциональны и содержат глубокий подтекст, что всегда притягивает, потому что зрителю хочется понять этот подтекст. Конечно, каждый поймет по-своемуь но в этом и ценность настоящего искусства.
Дорогой Борис, спасибо на добром слове. Очень приятно осознавать, что Вы знали и ценили этого замечательного художника много лет. Уверен, что не Вы один.
Уважаемый Игорь.
Спасибо за слово об Изе Бройтмане, не просто за слово, а за тонкий анализ его творчества. Я знаю Изю около полувека и всегда ценил его картины, его отношение к искусству, его начитанность, его интерес к философии, еврейские образы на его картинах и просто как человека. Рад, что читатели Портала познакомятся с художником Израилем Бройтманом по Вашему, Игорь, эссе. Оно и мне открыло новое об Изе как художнике, и теперь я посмотрю новым глазом на его картины вокруг меня!