©"Заметки по еврейской истории"
  октябрь 2021 года

 942 total views,  1 views today

Значит, страх перед преследованием со стороны государства был — да и как ему не быть?! Карательная машина стремительно набирала обороты перед очередным витком сталинских репрессий. В любой момент могли найти «внезапно вскрывшиеся данные» и начать новое следствие, которое неизвестно к чему приведет.

Илья Лиснянский

СЕМЕЙНЫЕ ПРОГУЛКИ

(окончание. Начало в № 2-3/2020 и сл.)

Эсфирь Цлаф — Ирина Вениаминовна Бронштейн (1922-2001). Мамина сестра

МОЛЧАНИЕ

Глава 10

Почему она молчала?

Проблема «выхода из войны» не менее,
а быть может, и более сложна, чем проблема «вхождения» в нее.
(Сенявская Е.С.) [1]

Илья ЛиснянскийВ феврале 2020 года, в те самые дни, когда весь мир замер в тревоге, не зная, как реагировать на стремительное распространение нового вируса, мне пришло по электронной почте послание с заголовком «Странная инфа». Писал Ефим, мой двоюродный брат. В поисках сведений о своей маме-фронтовичке он наткнулся на документ финского отделения Международного Комитета Красного Креста — «Личную карточку военнопленного», выложенную Центральным архивом министерства обороны РФ на Интернет-портале «Память народа».

О том, что Цлаф Ирина Вениаминовна (лагерный номер 5093) три года находилась в плену, он не знал. Не знал и я, проведший в доме тетки значительную часть детства и юности. Более того, оказалось, что даже моя мама впервые услышала об этом эпизоде биографии сестры, с которой была очень близка.

В телефонном разговоре Фима несколько раз задал один и тот же вопрос: «Почему она молчала?»

Действительно, почему?

Я родился через 12 лет после окончания Великой Отечественной войны и подобно всем своим сверстникам рос в окружении фронтовиков. Закончив институт, в течение десяти лет работал в двух крупнейших медицинских центрах Советского Союза, где занимался не только практической хирургией, но и научными исследованиями, связанными, в числе прочего, с опросами. В общей сложности через меня прошло, по самым скромным расчетам, несколько сот ветеранов войны и членов их семей. И каждый подробно рассказывал о своей прошлой жизни.

Но ни один из них даже словом не обмолвился о плене, как будто о нем и не слышали вообще.

А. Шнеер в своей книге[2] сравнивает данные разных авторов, по которым, как ни считай, получается, что не менее пяти с половиной миллионов советских военнослужащих побывало в неволе. Из них погибло более трех миллионов. Сколько осталось на Западе — точно не известно — ну, пусть даже будет полмиллиона (хотя, это явно завышенная цифра, поскольку большинство, все-таки стремилось вернуться домой). При грубом допущении, еще тысяч двести умерло в первые годы после войны от последствий ранений и болезней.

Допустим, что так…

Куда делись оставшиеся почти полтора миллиона?

А никуда. Все это время они были рядом с нами. Но молчали, скрывая по разным причинам «темную» страницу своего прошлого.

Почему?

Боялись наказания?

Стеснялись рассказывать, опасаясь пересудов, общественного порицания?

Скрытность являлась отражением душевного состояния?

Попробуем разобраться.

*

Начнем с первого вопроса: существовала ли вероятность юридического преследования репатриированных военнопленных?

Я нигде не нашел указаний об отмене Приказа 270, предупреждавшего о наказании за сдачу в плен. В нем подчеркивалось, что в случае его нарушения будут применены самые строгие меры не только к самим военнослужащим, но и к их родным и близким. Угроза семейной ответственности висела дамокловым мечом над головами узников лагерей не только в период войны, но и в послевоенное время. И мне трудно согласиться с теми, кто утверждает, что, мол, приказ был издан лишь для повышения мотивации, а на деле он не исполнялся, дескать, в противном случае ГУЛАГ заполнился бы миллионами жен и детей.

Это не так. Карательные органы не бездельничали и информация о «предателях и трусах» регулярно публиковалась в советской прессе. В этой связи показательна участь трех генералов, упомянутых в том самом Приказе от 16 августа 1941 г.: В.Я. Качалова (впоследствии выяснилось, что он погиб при прорыве из окружения), Н.К. Кириллова и П.Г. Понеделина, попавших в немецкий плен в августе 1941 года. Их объявили дезертирами. Жену и отца Понеделина арестовали как «членов семьи изменника Родины». Родственников двух других постигла та же участь. Была репрессирована даже теща генерала Качалова.

В 1945 г. Кириллов и Понеделин были освобождены союзными войсками из немецкого плена и переданы советской стороне, после чего еще пять лет находились под следствием. В 1950 г. их расстреляли «за измену Родине», а в 1956 г. реабилитировали. Кстати, их семьи, а, точнее, тех, кто остался в живых, освободили чуть раньше — в 1954 г.

Это показательный, но далеко не единичный пример того, что формулировка «Попал в плен — значит, предатель» являлась если не государственной установкой, то отношением вполне приемлемым в официальных кругах.[3]

И чтобы рассеять подозрения в том, что автор чрезмерно увлечен творчеством тенденциозных публицистов, обратимся к беспристрастной статистике.

В 8-й главе мы отчасти ее касались. Профессор А.Ф. Бичехвост привел данные, по которым выходит, что после госпроверки прошедших через плен было арестовано и осуждено около 3.5% бывших воинов РККА.[4] Получается не так уж и много. Однако эта цифра отражает положение на 1944 г. — время, когда репатриация только начала набирать обороты. А чуть позже соотношение становится уже совсем иным: к 1 марта 1946 г. в распоряжение НКВД было передано почти 15% бывших военнопленных — они-то и составили многочисленный «спецконтингент», отправленный на стройки ГУЛАГа.[5] За исключением, конечно, тех, кто был расстрелян за тяжелые преступления.

Но и после войны поиск пособников врага не останавливался. К сожалению, наряду с теми, кто вполне заслуженно понес наказание, оказалось немало невинно пострадавших людей. Именно о них говорилось в Постановлении ЦК КПСС и Совета Министров СССР №898-490с «Об устранении последствий грубых нарушений законности в отношении бывших военнопленных и членов их семей», подписанном Н. Хрущевым и Н. Булганиным 29 июня 1956 г.[6]

Значит, страх перед преследованием со стороны государства был — да и как ему не быть?! Карательная машина стремительно набирала обороты перед очередным витком сталинских репрессий. В любой момент могли найти «внезапно вскрывшиеся данные» и начать новое следствие, которое неизвестно к чему приведет. Неспроста в Постановлении особо отмечался послевоенный период:

«С 1945 года все освобожденные и репатриированные военнопленные, даже если на них не было никаких компрометирующих данных, сводились в батальоны и в порядке наказания направлялись для постоянной работы на предприятия угольной и лесной промышленности, находящиеся в отдаленных районах.
<…> Органы госбезопасности в послевоенный период продолжали необоснованно привлекать к уголовной ответственности бывших военнопленных, причем многие из них были незаконно репрессированы. Широкое распространение получили различные незаконные ограничения в отношении бывших военнопленных и их родственников в области трудового устройства, общественной деятельности, при поступлении на учебу, при перемене местожительства и т.п.».

У Фиры же, на первый взгляд, все складывалось отлично. Фильтрацию в Выборге она прошла быстро. После госпроверки ее направили не на лесоповал и не в шахту, а фельдшером в центральный госпиталь в Таллин — прямо скажем, далеко не обидный вариант. Красноармейскую книжку выдали новую, без упоминаний о плене.

Вышла замуж, вернулась после демобилизации в Уфу к родителям. Их тоже никто не наказывал. В институт поступила без проблем, закончила учебу успешно, преподавала в школе английский язык.

И.В.Бронштейн (2-я слева во 2-м ряду), преподаватель английского языка и классный руководитель. 11 ср.школа. г.Уфа, 1952 г. (Из семейного архива)

И.В. Бронштейн (2-я слева во 2-м ряду), преподаватель английского языка и классный руководитель. 11 ср. школа. г. Уфа, 1952 г. (Из семейного архива)

Так, может, о каких-то других, «плохих», военнопленных говорилось в хрущевском Постановлении, а этих, «хороших», госбезопасность и знать не знает, давно забыла?

Не забыла. 7 октября 1951 г. Ирину Вениаминовну Бронштейн вызвали и попросили написать автобиографию, повторить то, что уже рассказывала сотруднику СМЕРШ в 1944-м. И она написала подробно все, что помнила. Думается, настроение в тот момент у нее было не самое радужное.

Так что один повод для молчания уже был — страх. За себя, за родителей, за маленького сына.

Точку в этом вопросе поставил Указ Президента Российской Федерации от 24.01.1995 г. №63 «О восстановлении законных прав российских граждан — бывших советских военнопленных и гражданских лиц, репатриированных в период Великой Отечественной войны и в послевоенный период».[7]

*

Но кроме власти закона существовало общественное мнение. И оно было совсем не на стороне бывших военнопленных. Многолетняя пропаганда презрения и ненависти к «трусам и изменникам» глубоко пустила свои корни в сознание советских людей.

Воинов, вернувшихся из неволи домой, нередко встречали не широкими объятиями и радостными улыбками, а косыми взглядами и отчуждением.

Израильский врач Леон Агулянский рассказал мне историю своего отца Ильи Соломоновича, автора книги «Я был в финском плену». Тот вспоминал, что сразу после освобождения написал своим близким, но ответа не получил. Пройдя через «трудовой фронт» уральских рудников, он, измученный и больной, вернулся в 1946 г. в ленинградскую квартиру, из которой уходил на передовую в составе 3-й стрелковой дивизии народного ополчения. Сестра с мужем, увидев его, выбежали в другую комнату, а мать сказала: «Сынок, зря ты сюда пришел. Всех подведешь». Деваться ему было некуда, повернулся и ушел. Позвонил довоенной подруге, та пригласила к себе, но ее отец, узнав про печальную историю юноши-добровольца, с порога закричал: «Никаких окруженцев и всяких там пленных ноги в моем доме чтоб не было!». Так он и мыкался, пока его не пристроили в какую-то коммуналку.

И еще один эпизод из послевоенной жизни Агулянского. По возвращении в Ленинград он должен был встать на военный учет. Пошел в военкомат, заполнил анкету, честно указав про пребывание в финском плену. Дежурный офицер прочитал, зашел к военкому. Через минуту Илью пригласили в кабинет.

— Ты эту забери, напиши новую без лишних подробностей. Дескать, воевал с 41-го по 44-й. И все.

Не знаю, помог ли этот совет бывшему военнопленному. Но думаю, что многоопытный человек искренне хотел облегчить юноше жизнь.

Таких рассказов очень много.

Ну и национальный вопрос, конечно. То, что скрывалось в довоенное время, стало явным и даже демонстративным.

Люди возвращались в родные места, но это уже была не страна, казавшаяся им общим домом для всех, а совсем другая, в которой ни о каком интернационализме не вспоминали. Страна, в которой практиковалось коллективное наказание народов за «предательство». Были депортированы, сосланы или арестованы десятки тысяч украинцев, литовцев, латышей, эстонцев, калмыков, ингушей, чеченцев, карачаевцев, балкарцев, крымских татар, ногайцев, турок-месхетинцев, понтийских греков, болгар, крымских цыган, курдов… [8]

Ну и без евреев не обошлось. Так во второй половине 40-х, сразу же после войны, стал прочно завоевывать свои позиции в советском обществе махровый антисемитизм.[9]

Статистика свидетельствует, что среди репатриировавшихся советских граждан значатся 11.428 евреев, из них 4.761 военнопленных и 6.666 чел. гражданских лиц. С подозрительностью и ехидством спрашивали их смершевцы: «Ну, и как же это вы, абрамы, живы-то остались в своем концлагере?».[10] Наверное, в ответ на явное глумление следовало извиняться: «Да вот так уж получилось, как могли, так и выживали». А выживали, увы, совсем немногие — чаще всего, выдавая себя, по понятным причинам, за мусульман.

Ну а если следователям можно издеваться, «проходясь» по национальности, значит, отмашка дана сверху. И поползли мерзкие поговорки, типа «Иван в окопе, Абрам в коопе», да отвратительная ложь про «Ташкентский фронт». Теперь народная молва уже без оглядки, без опаски, с наглой уверенностью относила евреев, бывших в плену, к разряду дезертиров: дескать, общеизвестно, что немцы уничтожали всех, а «эти», значит, отсиживались где-то.

Впрочем, фронтовѝчкам и без всякой связи с национальностью доставалось от злых языков. Многие даже скрывали свой послужной список, отшучиваясь: «В тылу на заводе работала. Пуговицы пришивала к гимнастеркам». Если перечислить их послевоенные обиды — на целую книгу наберется. Она и вышла, такая книга, в 1985 году — коллективное свидетельство под названием «У войны не женское лицо». Вышла и сразу же шокировала публику. Одни читатели восхищались, другие плевались, третьи проклинали автора. А автор, Светлана Алексиевич, в 2015-м стала лауреатом Нобелевской премии по литературе с формулировкой «за ее многоголосное творчество — памятник страданию и мужеству в наше время». Да, как ни странно это звучит, но от женщин требовалась изрядная доля мужества, чтобы откровенно рассказать о своих послевоенных переживаниях.[11]

Но это те, кто «всего лишь» на фронте побывал. А в плену? Тут уж вообще только держись! Соседки все кости добела перемоют да покроют их такими «матами», что и не снилось. «Словосочетание «немецкая подстилка» было самым частым, но не самым грубым из выражений этого «ряда» — пишет П. Полян.[12]

А. Шнеер приводит слова женщины-врача, бывшей пленной, которая через несколько лет после войны пишет в частном письме: «…мне порой очень жаль, что я осталась жива, потому что всегда ношу на себе это темное пятно плена. Все-таки многие не знают, что это была за «жизнь», если можно это назвать жизнью. Многие не верят, что мы там честно переносили тяжести плена и остались честными гражданами Советского государства».[13]

Вот и получалось так не раз и не два: от смерти на войне убереглась, плен пережила, а дурная молва в могилу свела.

У Фиры же был полный набор: фронтовичка, еврейка, военнопленная…

«На чужой роток не накинешь платок» — говорит народная мудрость. Но на свой-то накинуть можно, здоровее выйдет.

И это еще одна причина молчания.

*

Я только раз видала рукопашный,
Раз наяву. И тысячу — во сне.
(Юлия Друнина)

В Израиле, где я живу с 1990 года, судьба свела меня с профессором Ионом Дегеном — легендарным воином, занимающим 52-ю строчку в списке советских танкистов-асов. Впрочем, прославился он не только боевыми подвигами, но и своими фронтовыми стихотворениями, и неоспоримыми медицинскими достижениями, и…

Это был воистину выдающийся человек с огромным жизненным опытом, широким кругозором и большой открытой душой. Несмотря на разницу в возрасте, мы подружились и подружились крепко. Тема давно минувшей войны редко затрагивалась в наших многочисленных беседах. Все больше об израильских актуалиях, о литературе, музыке, медицине. Но когда после пары-другой рюмок взгляд его увлажнялся, он взмахивал могучим кулаком и повторял: «Ночью опять снилась немецкая самоходка. Будто я ее и не заметил в тех кустах на пригорке. А она медленно разворачивает свою пушку и бьет прямо в наш танк. Но ведь я же тогда ее увидел, увидел в последнюю секунду и успел… Ну что же это такое?».

Текст этот я помню наизусть, мне приходилось его слышать часто. И, как свидетельствуют родные, кричал Ион по ночам от этих кошмаров.

А вот что Деген отвечает в интервью Егору Лосеву:

«Я впервые услышал о том, что существует посттравматический синдром, только в Израиле.

Я ведь был три раза ранен, последний раз очень тяжело, осколок в мозгу, оторвана верхняя челюсть, семь пулевых ранений в руки, четыре осколочных ранения в ноги, но я никогда не испытывал никакого посттравматического синдрома. Я просто не знал, что это такое. И потом, будучи врачом, тоже на знал. На первых порах это меня возмущало. Здоровых солдат показывают психологу!».[14]

В послевоенное время психологией солдата мало кто занимался. Реабилитация калек с видимыми последствиями тяжелых ранений, слепых, безногих, безруких, казалось проблемой куда как более актуальной. А переживания вообще считались чуть ли не блажью — «дамскими капризами», недостойными бойцов РККА. Между тем, как пишут специалисты, «даже если иметь в виду одни психологические последствия и только для личного состава действующей армии, диапазон воздействия факторов войны на человеческую психику оказывается чрезвычайно широк. Он охватывает многообразный спектр психологических явлений, в которых изменения человеческой психики колеблются от ярко выраженных, явных патологических форм до внешне малозаметных, скрытых, пролонгированных, как бы «отложенных» во времени реакций».[15]

Бывшие военнопленные страдали от психологических проблем не только в Советском Союзе, на Западе они тоже не спешили рассказать о своих переживаниях каждому встречному. Лишь начиная с 70–80-х годов прошлого столетиях тема «травматических неврозов», как тогда называли заболевание, стала постепенно «выходить из шкафа», чему способствовала политическая активность ветеранов войны во Вьетнаме. Появился даже специальный термин «вьетнамский синдром».

Посттравматические стрессовые расстройства (ПТСР) — спутник любой войны без исключения. Потрясения не проходят бесследно: долгие годы продолжают мучить фронтовиков воспоминания и ночные кошмары — это почти у всех. Многие отмечают проблемы с памятью, раздражительность, взрывы агрессивных реакций, стремление к уединению и замкнутость, трудности в семейной жизни, нередко чрезмерное употребление алкоголя, наркотики, депрессии. Бойцы же, попавшие в плен, а это случалось, как правило, после тяжелых боев, познали еще изоляцию, голод, жестокие пытки, унижение, психологическое давление на допросах, каторжную работу. Все это значительно усугубляло поражение психики, проявляясь в дополнительных симптомах: чувстве тревоги, подавленности, вины, стыда за бессилие, ощущение невыполненного долга и суицидальные мысли.[16]

Нередко такое состояние с годами лишь усугубляется, сопровождаясь многочисленными психосоматическими симптомами и такими болезнями как астма, нейродерматиты, диабет, гипертония и др.

Ни о каком специальном лечении, направленном на устранении причины, ни, тем более, о компенсации речи не шло, поскольку развитие недугов специалисты не связывали со страданиями в далеком прошлом. Между тем, исследования западных ученых, показали существенную разницу между заболеваемостью прошедших через плен и контрольной группой. [17],[18]

Почему только западных ученых? Разве эта тема не является актуальной по отношению к солдатам Великой Отечественной? На этот вопрос отвечает профессор Е.С. Сенявская:

«К сожалению, аналогичных данных по психогенным потерям отечественной армии в период двух мировых войн в открытых источниках нам обнаружить не удалось: даже в узкоспециальных публикациях по военной психологии и психиатрии ссылаются только на расчеты зарубежных коллег по армиям других государств. Причин этому несколько. Во-первых, после 1917 г. все вопросы, связанные с морально-психологической сферой, были предельно идеологизированы. При этом опыт русской армии в Первой мировой войне практически игнорировался, а все проблемы, касающиеся морально-психологического состояния Красной, а затем и Советской армий, оказались в ведении не военных специалистов, а представителей партийно-политических структур. С другой стороны, исходя из реальной клинической практики, советские военные медики продолжали вести наблюдения в этой области, но собранные ими данные, как правило, оказывались засекречены, к ним допускался только очень узкий круг специалистов. А для «гражданских» исследователей они и сегодня продолжают оставаться недоступными».[19]

Впрочем, не только медицинская служба не признавала серьезность проблемы. Страдающие от ПТСР сами не спешили к врачам, считая свои переживания постыдными или, как это бывало иной раз в случаях с пленными, чуть ли не «наказанием» за невыполнение приказа. Вот и получалась, что оставались они со своей бедой один на один.

Молчали.

Эпилог

Ирина Вениаминовна Бронштейн прожила долгую, по большому счету, счастливую жизнь, наполненную уважением и любовью окружающих. Она была умным, сильным, гордым, решительным человеком, с готовностью подставляла плечо всем, кому только могла потребоваться помощь. Но никто не знал, какие переживания и муки выпали на ее собственную долю в юности. Далеко не каждому удавалось такое выдержать, выжить и не сломаться. Фире удалось.

При рождении ее назвали в честь бабушки. Один из правнуков Эстер-Хьены Шифман живет в израильском городе Хайфа.[20] Свою дочку он назвал Эстер. Ничего удивительного в этом нет: в еврейских семьях тезки далеко не редкость, ведь ребенка принято называть именем покойного родственника.

Говорят, защита сильнее.

Вместо заключения
(размышления над книгой Арона Шнеера «ПЛЕН»)[21]

***

Есть между всем молчание. Одно.
Молчание одно, другое, третье.
Полной молчаний, каждое оно —
есть матерьял для стихотворной сети.

А слово — нить. Его в иглу проденьте
и словонитью сделайте окно —
молчание теперь обрамлено,
оно — ячейка невода в сонете.

Чем более ячейка, тем крупней
размер души, запутавшейся в ней.
Любой улов обильный будет мельче,

чем у ловца, посмеющего сметь
гигантскую связать такую сеть,
в которой бы была одна ячейка!
(Леонид Аронзон, 1968)

*

Наверное, мало найдется в современной публицистике более политизированных, болезненных, окруженных разнообразными легендами и преданиями тем, чем «Советские военнопленные в Великой Отечественной».

С начала той войны прошло восемь десятилетий, сменилось несколько поколений и давно распался на независимые государства «Союз нерушимый», однако споры в поисках истины не только не стихают, но разгораются с еще большим пылом, чем прежде. Каждая из сторон бьется за свою собственную трактовку фактов с яростью штурмовых отрядов на передовой. Нет покоя ни историкам, ни политикам, ни публицистам: вновь и вновь изучают они архивные документы, перечитывают мемуары, пересматривают карты, пишут статьи и книги, бесконечно вырабатывают новые концепции, гневно бушуют на трибунах, на страницах газет и в социальных сетях, угрожая оппонентам карами земными и небесными.

И нет вопроса, на который не имелось бы противоположных ответов –в лучшем случае, двух.

Один из самых загадочных: «Сколько их было?»

Удивительно, но даже сегодня, после открытия архивов и появления горы публикаций по этой теме, однозначного ответа не найти. Арон Шнеер, автор книги «Плен», третье издание которой готовится к печати, пишет о существовании колоссального разброса в выводах различных авторов: начиная от 4 млн 559 тыс., по данным военно-исторической службы Генштаба Вооруженных сил РФ в 2001 г., и заканчивая 6 млн 300 тыс, по данным Б.В. Соколова.

При этом российские ученые скептически относятся к выводам Соколова, в то время как западные не доверяют данным официальных инстанций.

И чем больше знакомишься с источниками, тем скорее число военнопленных начинает напоминать тающего в воздухе Чеширского кота из «Алисы в стране чудес». В конце концов, ничего не остается, как прийти к компромиссному выводу, который устраивает подавляющее большинство исследователей: округлим и сойдемся на вполне допустимой цифре 5.500.000.

Пять с половиной миллионов человек.

Если сегодня заселить ими целую страну, то она заняла бы 117-ю строчку из 245-ти в таблице населения мира — где-то между Финляндией и Словакией.

Что же в ней происходило?

Прежде всего, в глаза бросается колоссальная разница между условиями содержания военнопленных граждан СССР и их братьев по оружию — граждан Великобритании, Франции и США. А. Шнеер, подробно описывая жизнь и тех и других, совсем не случайно разделил книгу на две большие части: «Военнопленные западных стран антигитлеровской коалиции в немецком плену» и «Советские военнопленные в немецком плену».

За годы войны убыль заключенных красноармейцев составила 3.300.000 человек — то есть, более половины узников лагерей умерло от голода, непосильного труда и болезней или были просто убиты. В этой связи А. Шнеер цитирует Питера Оутса, английского радиста, находившегося в немецком плену с весны 1941 г.:

«Если на шкале обращения с пленными поставить отметку «пять», это будет «британская» отметка. «Русская» отметка будет на нуле… Жизнь русских не стоила ничего. Когда мы говорим, что с нами хорошо обращались, то мы всегда сравниваем себя с русскими».

Все это никак не соответствовало основным положениям международной «Конвенции об обращении с военнопленными», которую 27 июля 1929 г. в Женеве подписали в полном объеме 47 стран. Советский Союз в числе разработчиков и подписантов не был.

Почему?

Этот вопрос уже много лет продолжает вызывать горячие дебаты в среде исследователей. Одни из них видят в факте отказа подписать документ демонстрацию незаинтересованности Кремля в судьбе заключенных. Другие утверждают, что Советский Союз не был согласен с разделением пленных по национальному признаку и другими пунктами, противоречащими советскому праву.

В конце концов, нельзя не признать того, что Конвенция не имела практического значения, поскольку она не соблюдалась воюющими сторонами, несмотря на то, что в свое время Германия ее подписала. В этом контексте нередко упоминается план «Ост», предусматривающий освобождение от населения значительных территорий СССР с целью их дальнейшей колонизации и германизации.

Финские лагеря по тяжести условий мало чем отличались от немецких. Голод, холод, каторжный труд, физические наказания — все это привело к тому, что почти треть пленников не дожили до освобождения. Разница была в одном: формально Финляндия не запятнала себя участием в Холокосте. Несмотря на то, что узаконенная сегрегация по национальному признаку проводилась там с первого дня организации мест заключения, к этому факту исследователи, а впрочем, и сами бывшие узники, относятся неоднозначно. С одной стороны, такое разделение не может не вызывать неудобные вопросы, с другой, многие считают принятое решение положительным, позволившим значительно улучшить условия жизни в тяжелой неволе.

Гитлеровцы же «окончательному решению еврейского вопроса» придавали особое значение.. Однако, несмотря на программу тотального уничтожение нации, отношение к военнопленным было различным в зависимости от того, к какой армии они принадлежали. У советских евреев шансы на спасение были мизерными — разве что, если исхитриться пройти под чужим именем , да много ли таких было?!

А. Шнеер отмечает прискорбный факт: в отличие от западных армий в частях РККА нередко бытовали антисемитские настроения, и массовой гибели евреев-военнопленных способствовало то, что их выдавали свои же сослуживцы.

Что же касалось подданных западных стран, то тут план геноцида неожиданно дал сбой.

Вот что написано об этом в книге «Плен»:

«Вначале немцы не знали, как относиться к евреям в форме солдат Британской армии. Однако английское правительство предупредило Германию, что если к солдатам-евреям Британской армии будут предприняты какие-либо дискриминационные и репрессивные меры в отличие от других британских военнопленных, то английское правительство предпримет такие же меры к немецким солдатам, находящимся в английском плену. После такого предупреждения Германия не решилась не только на уничтожение британских военнопленных-евреев, но даже на какую бы то ни было их дискриминацию».

*

Отношение Советского государства к деятельности Международного Красного Креста (МКК) вызывает не меньше вопросов, чем отношение к Женевской Конвенции.

Согласно принятому в немецкой армии порядку, все личные данные военнопленного направляли в WAST — Справочную службу Вермахта о военных потерях и военнопленных. Служащие соответствующих отделов заполняли на каждого военнопленного три специальные учетные карточки: одна оставалась в Справочной службе, другая отправлялась на родину военнопленного или страну, в армии которой он служил, а третья карточка пересылалась в Международный Красный Крест в Женеве. Аналогичная система действовала в финской и румынской армиях.

Кроме этого, военнопленный заполнял специальную почтовую карточку, на обратной стороне которой были написаны три предложения на языке страны, солдатом которой являлся военнопленный: «Я легко ранен. Я тяжело ранен. Я здоров». Военнопленному оставалось только подчеркнуть необходимое, поставить свою подпись, а затем открытку, тоже через Красный Крест, отправляли его семье.

На основании полученных данных МКК обеспечивал заключенным помощь. Такова была общепринятая практика, которая должна была распространяться и на граждан СССР.

В то же время А. Шнеер отмечает, что когда Красная армия в ходе наступательных операций на территории Польши и Германии освободила десятки тысяч западных военнопленных, солдаты были поражены разницей между условиями содержания и внешним видом освобожденных союзников и советских военнопленных. В книге приводится докладная записка армейских политорганов в ЦК ВКП(б):

«При устройстве освобожденных из плена американцев, англичан и людей других национальностей следует учитывать, что для них, благодаря работе Красного Креста, в немецком плену были созданы неплохие условия существования. Они получали посылки весом до 24 кг в месяц, неплохо питались и одевались. В личных беседах о положении в плену они жалуются на запоздание присылки с родины газет, почты и т.п. Почти никто из них не говорит о плохих материальных условиях. Кстати, это подтверждает и их внешний вид».

И, что крайне существенно: западные военнопленные, оказавшись в плену, не пропадали без вести. Им была гарантирована связь с родными и близкими через все тот же Красный Крест.

«Они имели право ежемесячно отправлять по 5 писем и 4 почтовых открытки. Количество получаемой корреспонденции не ограничивалось. Например, один военнопленный получил 112 писем в течение двух дней».

Советские же пленные были лишены и помощи и переписки с близкими. После декабря 1941 г. почти все входящие письма и телеграммы Международного Комитета Красного Креста в Народный комиссариат иностранных дел СССР визировались В.М. Молотовым: «Не отвечать». Подобные архивные документы послужили исторической базой для романа белорусского писателя Саши Филипенко «Красный крест».[22]

И снова разногласия между исследователями. Одни видят в этом факте злонамеренность и нежелание Кремля информировать международную общественность о положении заключенных на территории СССР, ведь совместная работа неминуемо привела бы к инспекционным поездкам в лагеря ГУЛАГа. Кроме того, всплыла бы правда о количестве советских бойцов, сдавшихся в плен, что являлось военной тайной.

Другие утверждают, что никакой злонамеренности и в помине не было: в самом начале войны, 27 июня 1941 г. СССР принял предложение Красного Креста об обмене сведениями о погибших, раненых и захваченных в плен. 6 июля 1941 г. нарком иностранных дел В.М. Молотов от имени Советского правительства заявил о согласии с предложением Международного Комитета Красного Креста относительно представления сведений о военнопленных, если такие же сведения будут предоставлены воюющими с советским государством странами. В июле-августе 1941 года произошел обмен нотами между СССР и Германией — обе стороны сообщили, что будут соблюдать конвенции (Советский Союз согласился соблюдать только Гаагскую) при условии соблюдении их противоположной стороной.

Увы, эти намерения остались лишь на бумаге.

Думается, что историкам предстоит еще долго разбираться в характере взаимоотношений советского правительства с Комитетом Красного Креста. Однако остается фактом то, что захваченные в плен считались «пропавшими без вести» и их родные мучались неизвестностью.

*

Неизвестностью «что с семьей?» мучались и узники. У них было немало оснований для тревоги. Ведь политорганы с первых дней войны вели активную работу по внедрению в сознание недопустимости сдачи в плен. Одна за другой выходили директивы о работе с красноармейцами, статьи в газетах. И в каждой из них подчеркивалось: «Сдача в плен — есть предательство и измена Родине», «Воин Красной армии бьется до последней капли крови, но не сдается врагу. Лучше смерть в бою, чем фашистский плен», «Сдача в плен немецко-фашистским мерзавцам — позор перед народом, перед своими товарищами, своими женами, детьми, преступление перед родиной»… Таким образом, отмечает А. Шнеер:

«Печать начала формировать негативное отношение ко всем оказавшимся в плену, невзирая на обстоятельства пленения. Подобное «воспитание» сказалось впоследствии на отношении к бывшим пленным и на их судьбах не только во время войны, но и после нее».

Но одно дело директивы политработникам и статьи в «Красной звезде», а совсем другое — подписанный И. Сталиным 16 августа 1941 г. приказ «Об ответственности военнослужащих за сдачу в плен и оставление врагу оружия», сулящий кары не только «нарушителям присяги и злостным дезертирам», но и их семьям.

И опять дискуссии: дескать, приказ-то этот был больше для повышения мотивации, кто же его мог выполнить? Ведь если следовать логике, то, с учетом количества плененных, в лагеря засадили бы тогда миллионы жен и детей.

Ну, что же, возможно, этот устрашающий приказ и не реализовывался в полной мере. Но трудно оспаривать факт его воздействия на людей, находившихся в плену.[23]

*

В своей книге А. Шнеер детально касается многих аспектов плена, включая быт в лагерях, условия труда, питание, медицинскую помощь, положение женщин и пр. Нам, пользующимся всеми благами правового общества, сытым, одетым, ухоженным, невозможно представить себе всю степень беспомощности и отчаяния миллионов людей, волею обстоятельств оказавшихся в самом ужасном положении, которое только может быть. Они не были преступниками, не нарушили никакого закона — просто поступили так, как на их месте поступают во всех странах мира в военное время: пришли по повестке на мобилизационный пункт, сменили свою одежду на казенную, взяли в неумелые руки оружие и сели в товарный вагон, который подвез их к черте, отделяющей жизнь от смерти.

А дальше — уж кому как повезло.

В начале войны шансов на везение было немного. Почему? Тому есть целый ряд причин, подробно освещенных в литературе. Впрочем, и тут историки и публицисты не могут прийти к согласию. Да читателю вовсе и ни к чему вступать с ними в спор. Задача наша иная: посмотреть на поле битвы глазами «маленького человека». Он приговорен к смерти, которая может настигнуть его в любой момент, и, конечно, настигнет, если только не случай… Тот самый спасительный случай, на который уповают солдаты, когда молятся перед боем.

Есть у моих товарищей танкистов,  
Не верящих в святую мощь брони,
Беззвучная молитва атеистов:
— Помилуй, пронеси и сохрани.
(Ион Деген, 1944)

Сохраниться в целости мало кому удалось, но легкие травмы никто не считал несчастьем. Самым страшным представлялось тяжелое ранение, сопряженное с длительной пыткой болью и инвалидностью. Однако плен являлся ничуть не меньшим страданием. Физические и моральные терзания, бесконечные унижения, голод, каторжная работа — годами тянущиеся муки, не спасающие от смерти.

Но вот забрезжил слабый огонек надежды — просочилась информация о наступлении Красной Армии. Значит, есть вероятность дожить до долгожданного освобождения? Более двух миллионов чудом выживших с радостью и тревогой думали о своем возвращении на родину. Что там ждет?

Впереди у каждого из них была государственная проверка и ожидание ее результатов.

Это испытание закончилось благополучно далеко не для всех. Многие из наказанных впоследствии были реабилитированы. Но и тем, кто прошел успешно через фильтрацию, пришлось хлебнуть унижения и несправедливости.

Потребовалось полвека после окончания войны, чтобы вышел Указ Президента Российской Федерации «О восстановлении законных прав российских граждан — бывших советских военнопленных и гражданских лиц, репатриированных в период Великой Отечественной войны и в послевоенный период».

Указ поставил точку в отношении государства к своим гражданам, оказавшимся не по своей воле в руках врага. К сожалению, большинство из них его уже не дождались.

*

Медаль военнопленного США, учрежденная в 1985 г.

Медаль военнопленного США, учрежденная в 1985 г.

Значительное место в книге А. Шнеера уделено современному отношению к проблеме в различных обществах. Например, в некоторых странах военнослужащих, бывших во вражеской неволе… награждают специальной медалью.

В этом находят логику и справедливость: человек не пошел «повоевать для собственного удовольствия» — на ратную службу его призвало государство. Значит, оно обязано проявлять уважительное отношение к страданиям, выпавшим на долю гражданина, честно выполнившего свой долг перед ним. Такая медаль — не знак отличия, а знак признания. [24]

Возможно, кое-кому это может показать абсурдным. Найдутся и такие, кто подумает: «Этак все начнут сдаваться в плен». Однако, люди каким-то образом воюют и даже неплохо. Но, попав в руки врага (чего, конечно, никому не пожелаешь), они не мучаются от мысли о возможном наказании, а знают, что отечество примет их и им не придется стыдиться перед собственными детьми за «позор, смываемый лишь собственной кровью».

И. Лиснянский
2021 г.

 

Примечания:

[1] Сенявская Е.С — российский историк, специалист по военной истории России XX века, социальной истории, истории повседневности, исторической психологии, военной психологии, военной социологии. Основатель и руководитель научной школы «Военно-историческая антропология и психология». Доктор исторических наук, профессор, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН.

[2] Шнеер А. «Плен. Советские военнопленные в Германии, 1941-1945» — Vol. I, II;Мосты культуры / Гешарим, 2005.

[3] Зуев В. «У нас нет военнопленных, а есть предатели». «Независимое военное обозрение» — Приложение к «Независимой газете», 30.01.2015.

[4] Бичехвост А.Ф. «К истории создания специальных и проверочно-фильтрационных лагерей для советских военнопленных и организации в них «государственной проверки»//Военно-исторические исследования в Поволжье. Саратов, 2006 г. стр. 256-280.

[5] — Земсков В.Н. «О масштабах политических репрессий в СССР. Сквозь дебри спекуляций, извращений и мистификаций». Журнал «Политическое просвещение», 2012, №1(66).

— В.Н.Земсков «Репатриация советских перемещённых лиц в 1944–1952 годах». Журнал «Политическое просвещение», 2016, №2(91)

— Говоров И.В. Фильтрация советских репатриантов в 40-е гг. ХХ вв. Цели, методы и итоги». Cahiers du Monde russe; Vol. 49, No. 2/3, Sortie de guerre: L’URSS au lendemain de la Grande Guerre patriotique (Apr. — Sep., 2008), pp. 365-382

— Ващук А.С., Крушанова Л.А. «Мобилизационные формы пополнения трудовых ресурсов в СССР 1945-1950 гг». «Россия и мир», 2006, №1, стр.5-13

[6] Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР №898-490с от 29 июня 1956 г. «Об устранении последствий грубых нарушений законности в отношении бывших военнопленных и членов их семей». Центральный архив Федеральной службы безопасности Российской Федерации
Ф. 66. Оп. 1. П. 1753. Л. 41–46.

[7] Указ Президента Российской Федерации от 24.01.1995 г. №63 «О восстановлении законных прав российских граждан — бывших советских военнопленных и гражданских лиц, репатриированных в период Великой Отечественной войны и в послевоенный период».

[8] — Николай Бугай «Депортация народов». Сайт «Научно-просветительский журнал «Скепсис»».l

— Петров Н.В. «История империи «Гулаг»». Глава 11.

[9] Г. Костырченко. «Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм»; Москва, 2001.

[10] Полян П.М. «Жертвы двух диктатур: Жизнь, труд, унижения и смерть советских военнопленных и остарбайтеров на чужбине и на родине. — 2-е изд., перераб. и доп. — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2002.

[11] Светлана Алексиевич «У войны не женское лицо»; «Время», 2013.

[12] Полян П.М. «Жертвы двух диктатур: Жизнь, труд, унижения и смерть советских военнопленных и остарбайтеров на чужбине и на родине. — 2-е изд., перераб. и доп. — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2002.

[13] Шнеер А. «Плен. Советские военнопленные в Германии, 1941-1945» — Vol. I, II; Мосты культуры / Гешарим, 2005.

[14] Лосев Егор «Ион Деген: поэт-ас», Альманах «Искусство войны». Война от первого лица. 17-01-2013.

[15] Сенявская Е.С. Психология войны в XX веке: исторический опыт России. М.: РОССПЭН, 1999.

[16] Shalev A, M.D., Liberzon I., M.D., and Marmar C., M.D. «Post-Traumatic Stress Disorder»; N Engl J Med 2017; 376: 2459-69.

[17] Соломон З. «Цена плена: физическое и душевное состояние бывших военнопленных через сорок два года после Войны Судного дня» «Ха-Рефуа», №8, 2018, стр. 482-485(иврит).

[18] Доклад проф. Захавы Соломон на Конференции 09.09.2013 (иврит)

[19] Сенявская Е.С. Психология войны в XX веке: исторический опыт России. М.: РОССПЭН, 1999. — 383 с., илл. — ISBN 5-8243-0084-4

[20] О семье Лазаря Шифмана см. «Заметки по еврейской истории», 2020, №2-3.

[21] Шнеер А. «Плен. Советские военнопленные в Германии, 1941-1945» — Vol. I, II; Мосты культуры / Гешарим, 2005.

[22] Филипенко Саша «Красный крест»; М.; Время, 2017.

[23] Латышев А.В. «Система проверки военнослужащих Красной Армии, вернувшихся из плена и окружения. 1941-1945 гг.». Диссер. на соискание уч. степени канд.ист.наук. М.2016.

[24] https://en.wikipedia.org/wiki/Prisoner_of_War_Medal

Print Friendly, PDF & Email
Share

Илья Лиснянский: Семейные прогулки: 10 комментариев

  1. Игорь Ю.

    Всё уже сказано другими. Огромный писательский труд, замечательное историческое исследование и тяжелый нравственный подвиг. Спасибо от сына прошедшего всю войну отца, от погибших трех его братьев, умершей в эвакуации бабушки — в 44 года, дедушки, вернувшегося без ноги… Спасибо.

    1. Илья Лиснянский

      Дорогой Игорь, спасибо Вам большое! Мне особенно дороги отзывы членов семей фронтовиков — людей, с раннего детства знакомых с последствиями тяжелейших испытаний, выпавших на долю их родных.

  2. Л. Беренсон

    Достойное завершение большого труда семейно-национально-исторического значения. Автору — признательность с глубочайшим уважением.
    в тему:
    «Российское правительство и Госдума фактически отказываются предоставить жертвам сталинского террора квартиры в Москве и других крупных городах, где до репрессий жили их родители. Право вернуться домой по закону гарантировано им с 1991 года, но власти вопреки решению Конституционного суда и поддержке ООН предлагают детям ГУЛАГа дожидаться своей очереди наравне с льготниками. В среднем очередь на получение квартиры может длиться 20-30 лет.

    В четверг Госдума приняла в первом чтении правительственный законопроект об изменении правил обеспечения их жильем. Однако и согласно ему жертвы сталинских репрессий не получат гарантированное им жилье для возвращения в прежние места жизни своих семей раньше чем через несколько десятков лет».

    1. Илья Лиснянский

      Большое Вам спасибо за добрые слова, дорогой Лазарь Израйлевич!

  3. Сергей Левин

    Что можно сказать, вместе с автором подводя итоги? Старые и глубокие раны за много десятков лет покрылись толстой коркой времени, других забот, подавленных воспоминаний. Если начать эту корку вскрывать — под ней раны, глубокие, незажившие. Они болят от прикосновения. А вылечить невозможно. Поколение, пережившее войну и сталинщину, уже ушло. Сейчас хотя бы уберечь от повторения…
    А все очень даже актуально. Не просто так высочайше высказана мысль насчет недоказанности преступления Малюты Скуратова. Внушается о «глубинной» правоте силовика. Нам, простым смертным, кого-то жалко, слишком жестоко обращались с людьми. Это мы слабые? а они особенные, и если бы не опричники (или коллеги-чекисты) — ничего бы не было: ни побед, ни достижений.

    Огромное спасибо автору за историю жизни человека и поколения.

    1. Илья Лиснянский

      Дорогой Сергей, спасибо большое за теплые слова!
      Увы, уберечься от повторения никогда не удавалось. Для того и изучаем Историю, чтобы понять, что все возвращается. Но, как нас когда-то учили в медицинском институте, «Praemonitus, praemunitus»: предупрежден — значит, вооружен. Понимая ход событий, можно каким-то образом попытаться защитить себя и своих близких от больших неприятностей.

      О глубинной правоте Малюты, его Великого шефа и прочих «успешных менеджерах» — по мнению части нынешнего российского населения, мы наслышаны. Тут ничего не попишешь: людоеды многим по нраву. Я стараюсь держаться подальше от этих любителей «сильных рук», чтобы не заразиться от них безумием.

  4. Юрий Деген

    Повторю сказанное мной в середине пути, тепрь уже по отношению ко всему произведению: Кроме огромной эстетической и познавательной ценности, впечатляет, поражает и восхищает колоссальная исследовательская работа, проделанная занятым более чем на полную ставку востребованным врачём-специалистом.

    А теперь — две цитаты из И. Дегена в ответ на вопрос «Почему она молчала?»:
    «Я расстегнул шинель. В забегаловке было тепло. Алексей долго разгонялся, прежде чем начать разговор, ради которого он разорился на водку. Уже на второй или третей минуте монолога я понял, почему разгон был таким долгим и мучительным.
    Это была исповедь. Страшная. К такой теме в ту пору не прикасались. Там, на продуваемой колючим ветром площади, да и здесь, в тёплой забегаловке, был январь 1948 года. Людям, которые ещё помнят это время, ничего объяснять не надо. А молодым всё равно не понять. В самых талантливых описаниях той поры можно найти только слабые отзвуки кошмара, в котором мы существовали.
    Что самое невероятное, погружённый в немыслимую глубину этого кошмара, придавленный невыносимой идеологической и репрессивной глыбой, я, ортодоксальный коммунист, старался найти оправдание родной партии, правительству и лично товарищу Сталину.
    Начиная с июльских боёв 1941 года и до последнего ранения, я прочно знал, что живым меня в плен не возьмут. Моё отношение к бывшим в плену не отличалось от официального. В плен, как мне внушали, сдавались только изменники родины.
    Правда, осенью 1944 года в моём мировоззрении на короткое время появилась маленькая трещинка. Вместо мотострелков нашей бригады к нам на танки посадили десантников из штрафного батальона, (возможно, он назывался иначе, но я не знал этого в ту пору) бывших офицеров, освобождённых из плена. Как они воевали! Почему-то среди них я не увидел ни одного изменника родины. Но идеология была мощнее фактов.
    В забегаловке Алексей Гурин с усилием выдавливал слова из сердца. Они оглушили меня. Кажется, я даже не вспомнил своих десантников.
    Когда началась война, Алексей работал фельдшером в сельской больнице. В украинское село вошли немцы. Он не успел и не мог позволить себе эвакуироваться. Совесть не позволила ему покинуть беспомощных больных. Кроме него, в больнице остались только санитарки.
    Алексей не сгущал красок, рассказывая о чёрных днях немецкой оккупации. К страшным будням работы в больнице прибавилась ещё одна обязанность. Её можно было бы определить моральной нагрузкой. Немцы начали мобилизацию местных жителей на работу в Германии. Фельдшер Гурин стал выдавать фиктивные справки людям, якобы страдавшим туберкулёзом и другими хроническими заболеваниями.
    Несколько месяцев его деятельность оставалась не замеченной, даже, кажется, не вызывала подозрений. Может быть, всё обошлось бы и дальше. Но законопослушный односельчанин донёс на него немцам. К счастью, другой односельчанин, бывший пациент, успел примчаться и предупредить Алексея, что его идут арестовывать.
    Гурин сбежал и стал пробираться на восток, надеясь добраться до фронта.
    Сейчас уже опубликовано достаточное количество рассказов о том, как люди пробирались на восток. Но в январе 1948 года на эту тему ещё не говорили. Даже знающие предпочитали помалкивать. К счастью для Лёши, я очень четко представил себе описываемую им картину. У меня был свой опыт выхода из окружения.
    Добраться до фронта Гурину не удалось. Но ему повезло. Он начал работать фельдшером в большом селе Сумской области. Вскоре он узнал, что невдалеке располагаются партизаны. С огромным трудом он связался с ними. Алексей объяснил, что может быть не только фельдшером. Он владеет оружием и постарается быть бойцом не хуже других. Его поблагодарили и велели оставаться на месте. Медиками отряд обеспечен. Бойцов хватает. А вот его помощь может оказаться бесценной, если он будет снабжать отряд лекарствами. Это было вовсе непросто. Он старался осуществлять всё с максимальной осторожностью. Но снова его выдали свои же украинцы. Немцы арестовали Гурина.
    Здесь Алёша прервал рассказ и долго вертел по столу гранёный стакан.
    – Знаешь, выяснилось, что я умею терпеть боль. Но это выяснилось позже. А тогда я очень хотел умереть.
    Череда тюрем и лагерей. Через некоторое время Гурин попал в Бухенвальд.
    Я уже кое-что слышал о концентрационных лагерях, о лагерях уничтожения. Я видел Девятый форт в Каунасе в тот день, когда мы ворвались туда. Лёша почти не говорил о Бухенвальде. Упомянул только, что он участвовал там в сопротивлении.
    Спустя четырнадцать лет я узнал, что в книгах, изданных в Австрии, Бельгии, Западной Германии, Италии, Нидерландах и Франции бывшие узники Бухенвальда с единодушным восхищением описывали героизм, ум и удивительные командирские качества Алексея Гурина. В Советском Союзе таких книг не было. А в забегаловке Алёша не обмолвился об этом.
    – Понимаешь, – сказал он, – то, что ко мне приклеили прозвище «Трофейная команда», это пустячок в сравнении с пятью мучительными годами моей жизни. Год после войны я должен был доказывать, что я не верблюд.
    Но мне просто необходимо было высказать кому-нибудь, кто я есть. Самостоятельно. Не на допросе. Выбрал тебя с твоими ранениями и наградами. Ты коммунист. Но мне почему-то кажется, что ты меня не заложишь. Разумеется, никто не должен знать о нашей беседе. Эх, жаль, что мы не можем глотнуть ещё немного».
    (Ион Деген, «Мои Однокурсники»).

    «Кончались пятидесятые годы. В воздухе, казалось, увеличилось содержание кислорода.
    Чуть легче стало дышать. В ординаторской иногда возникали осторожные дискуссии на социальные и политические темы.
    Владимир Иннокентьевич активно участвовал во врачебных конференциях. Он протоколировал эти конференции своим четким красивым почерком. Он был яростным спорщиком, когда заходил разговор о литературе. Но в упомянутых дискуссиях он никогда не принимал участия.
    Даже в случаях, когда обращались непосредственно к нему, он ловко уходил от прямого ответа, чаще всего ссылаясь на свою некомпетентность.
    Какая-то стена окружала его, какая-то тайна, будоражившая мое любопытство.
    В ту пору я, «рафинированный» ортопед, подрабатывал ночными дежурствами, оказывая срочную хирургическую помощь.
    Случилось это примерно месяца через полтора-два после того, как доктор Шастин начал работать в нашем отделении.
    Мы дежурили с ним напару. После шести срочных операций мы направились в ординаторскую, мечтая съесть ужин, остывший несколько часов назад.
    Время приближалось к полуночи.
    Именно в этот момент карета скорой помощи привезла еще одного больного, и вместо ординаторской мы пошли в приемный покой.
    Мог бы пойти только один из нас, но вместе мы оперировали, вместе собирались поужинать, поэтому из солидарности пошли вдвоем.
    Бригада скорой помощи доставила мужчину с ущемленной грыжей. Лицо его выражало страдание. Но, увидев доктора Шастина, он вдруг просветлел.
    — Товарищ майор медицинской службы? Доктор Шастин? Боже мой, значит все в порядке?
    Владимир Иннокентьевич смотрел на него, не узнавая.
    — Не пытайтесь вспомнить. Дорогой наш доктор Шастин. Я был командиром дивизиона на Третьем Украинском фронте. Проникающее ранение в грудь. Я был в вашем госпитале в Румынии, когда это случилось.
    — Капитан… — Владимир Иннокентьевич несколько секунд вспоминал и наконец назвал фамилию. — Вы?
    — Конечно, я. Значит, не забыли?
    — Такой случай не забудешь. Осколок задел перикард. Открытый пневматоракс. Повозился я с вами. И не только во время операции.
    — Да. Я этого никогда не забуду. Не думайте, что мы были неблагодарными. Все две тысячи раненых, как один человек, хотели разорвать им глотки. Разве это люди? Поверьте, лично я знаком с десятком раненых, которые до сих пор продолжают писать возмущенные письма в разные адреса. И никакого ответа. Мы не знали, что вы уже…
    Шастин прервал больного, положив руку на его плечо.
    — Когда у вас начались боли?
    Ущемление было непродолжительным. Пациента положили в теплую ванну, и в эту ночь нам не пришлось его оперировать.
    По пути в ординаторскую Владимир Иннокентьевич подошел к сестринскому посту и взял две ампулы кофеина.
    Мы сели за стол. Я ковырнул вилкой затвердевшую холодную кашу, раздумывая, попробовать ее, или утолить голод куском хлеба с солью.
    Владимир Иннокентьевич вскрыл ампулы и высосал из них кофеин. Увидев мой изумленный взгляд, он сказал:
    — В лагере пристрастился.
    Я ждал продолжения, но стена вновь затворилась. Владимир Иннокентьевич молча съел кашу, жадно выкурил сигарету, лег на диван и мгновенно уснул. Я тоже устал смертельно, но не спал, пытаясь из осколков услышанного склеить загадочное целое — товарищ майор медицинской службы Владимир Иннокентьевич Шастин и лагерь, в котором он пристрастился к кофеину.
    Утром я посмотрел больного, поступившего в полночь.
    Это не было моей функцией. Просто мне хотелось поговорить с ним.
    Ущемление прошло. Доктор Шастин уже обследовал его и посоветовал ему прооперироваться в плановом порядке. Я сказал, что надо последовать этому совету.
    — Конечно. Вы даже не представляете себе, какой это человек, доктор Шастин. Мало того, что он отличный специалист, — сколько тысяч раненых обязаны ему жизнью, — он еще герой. Да, представьте себе. В бою каждый может быть героем. Но совершить такой поступок способны только совершенно исключительные люди.
    Госпиталь, начальником которого был майор медицинской службы Шастин, располагался в небольшом румынском городке. Наступление развивалось стремительно. Черт его знает, как это случилось, но вдруг уже тыловой городок захватили немцы. А в госпитале две тысячи раненых. И никакой охраны. И вот майор медицинской службы в своем халате с закатанными рукавами стал у входа в госпиталь и, когда сюда подкатили на мотоцикле немцы, он им заявил, что войти в госпиталь они смогут, только убив его.
    Сказал он это по-русски. Не знаю, понимал ли кто-нибудь из них русский язык, но то, как это было сказано, и вся его фигура сделали фразу понятной. Вы не поверите, но немцы опешили. Тут подъехал какой-то старший офицер, кажется, оберст. Доктор Шастин повторил сказанное по-немецки. Немец спросил, только ли раненые в госпитале, не скрываются ли там советские солдаты. Доктор Шастин ответил, что, если офицер не верит его слову, то он сейчас же может надеть халат и произвести инспекцию. Если он обнаружит в госпитале хотя бы одного не раненого, он, естественно, волен поступать с начальником как ему заблагорассудится.
    И знаете, тот поверил и велел солдатам оставить госпиталь в покое. Ночью немцы ушли из городка. Не знаю, был ли бой. Мы не слышали.
    А на следующий день доктора Шастина арестовали за то, что он позорно сдал госпиталь в плен. Ну, видели вы что-нибудь более абсурдное?
    Весь персонал госпиталя, все раненые обратились с письмом к командующему фронтом. Но СМЕРШ уже запустил свою машину.
    После Победы я узнал, что доктора Шастина не освободили. Я лично обращался в министерство госбезопасности. Я знаю, что писали и другие раненые. Все без толку. Но, слава Богу, доктор Шастин уже на свободе. Такой человек!
    Спустя несколько дней, оставшись наедине со мной, Владимир Иннокентьевич спросил:
    — Я понимаю, что вы не упустили возможности собрать анамнез у капитана?
    — Анамнез? Зачем? Он ведь не мой пациент.
    — Ион Лазаревич, хитрость — не ваше амплуа. У вас это плохо получается. Я имею в виду историю моего ареста.
    Смущаясь, я признался, что действительно беседовал с капитаном, и он сам рассказал мне, что произошло в Румынии. Я его не расспрашивал.
    — Я не делаю из этого тайны. Просто не люблю разговоров на эту тему. Один случай еще не статистика. Так вы можете отпарировать мой рассказ. Вы ведь коммунист, слепо, беспрекословно воспринимающий систему. Но я — не один случай. Я один из миллионов, без вины уничтожавшихся в советских концентрационных лагерях. Если бы рассказал об этом не каждый в одиночку, а все, уцелевшие физически, — морально мы уничтожены, — это был бы неопровержимый приговор системе. Не человеку, а системе. Понимаете? Можно все приписать человеку. Можно все объяснить культом личности. Но систему трогать не смей. Она неприкосновенна. А именно система порождает чудовище и так называемый культ личности».
    (Ион Деген, «Портреты учителей»).

    1. Илья Лиснянский

      Спасибо большое, дорогой Юра! К огромному сожалению, таких невыдуманный рассказов очень и очень много. Я постарался в повести избежать(насколько это было возможно) оценочных суждений. СМЕРШ в целом выполнял очень важную работу, об этом Арон Шнеер пишет подробно (обрати внимание на его работу в этом же номере «Замёток»). Но претензий к методам много. Огромное количество ни в чем не повинных людей понесли тяжелое наказание в то время как преступники нередко проскальзывали через сито госпроверки.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Арифметическая Капча - решите задачу *